Совушка, стр. 39

– А вот и ты, – просто говорит моя любовница-сова.

– И ты, и ты, – отзываюсь я.

Мы не виделись с момента нашей ссоры в Берлине, и вот она снова передо мной. Мы не знаем, что сказать друг другу. Боимся дотронуться друг до друга или заговорить. Я и забыла, какая она огромная. Размах ее крыльев, кажется, метра три с половиной, у меня далеко не такая огромная грудина. Она злится, что ей пришлось сидеть в тесноте так долго и даже без малейшего окошка, чтобы скрасить себе дорогу.

– Я ненадолго, – говорит она.

Она смотрит на меня тем же любящим взглядом. Меня накрывает волна чувств. Я начинаю плакать и плачу оттого, что хочу, чтобы происходящее было реальностью, а не только сном наяву, которые я то и дело вызываю в своем сознании, чтобы сделать жизнь более выносимой. Любовница-сова пробуждает меня коротким поцелуем в щеку, и я понимаю, что она из плоти и крови, во всем своем темном великолепии сидит у меня на кухне, переворачивает тарелки на столе и смотрит на меня с такой нежностью и любовью.

– Соберись, моя любовь, – говорит она. – У нас не так много времени. Я здесь, чтобы предупредить тебя. Происходит что-то дурное. Наш ребенок в опасности.

– Знаю, – отвечаю я. – Но что я могу сделать?

Я вижу часы и дни нашей любви в ее пустых и яростных круглых глазах, похожих на монетки с отверстием в форме крестика внутри. Вижу время, когда мы были детьми, когда снимали радуги с лесных ветвей. Вижу, как охотились за ласточками и скворцами в густой чаще. Вижу, как я занималась любовью с этой грандиозной великаншей в ту ночь, когда мы зачали ребенка. Мне хочется сказать, как я жалею, что не стала для нее подругой жизни, которой она могла бы доверять до самого конца. Но все это в прошлом, ведь я выбрала другую судьбу, выбрала быть женушкой, мамочкой, и тогда все чудо, вся музыка покинули мою душу, не оставив и следа.

Я маленькая, я слабая, я беспомощная.

– Перестань считать себя беспомощной, – говорит она. – Это не так. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Вспомни об этом в самый ответственный момент. Верь в свою любовь к этому ребенку, и все будет в порядке. Ты птица стреляная, как и наша дочь.

И тогда моя нежная любовница производит звук, который я всегда так любила: горловое урчание – тихое, умиротворяющее.

Я никогда не видела существ красивее, чем она.

Сова целует меня.

Это прощальный поцелуй.

– Пришла пора ответить, – говорит она.

Сова забирается обратно в дыру в моей груди, засовывает внутрь всю себя до единого перышка и зашивает меня изнутри маленькими аккуратными стежками.

Теперь все в моих руках.

Чуть позже я занимаюсь отмыванием стен в твоей детской, совенок, а ты напеваешь одну из своих жутковатых мелодий-заклинаний, сидя в кроватке, и, несмотря на то, что я ожидаю возвращения твоего отца, ни одна из нас толком не готова к тому, что случается дальше. А случается вот что: твой отец с щегольской повязкой на глазу заходит в детскую как ни в чем не бывало. Едва поздоровавшись, он заводит свойственный ему монолог с самим собой на свободную тему.

– Я должен был понять, как сильно ты нуждаешься в помощи, – говорит он. – Давно должен был понять.

Бла-бла.

Мне трудно следить за его мыслью, потому что я еще не успела решить, как относиться к этой щегольской повязке на глазу. Повязка наводит меня на ностальгические размышления о нашем с ним родительском опыте, о долгих годах взлетов и падений нашей семьи и пожизненной вражде наших взглядов на родительство. Муж что-то говорит долго и монотонно, не оставляя мне шанса вклиниться, и мне приходится просто кивать и подмигивать ему, чтобы намекнуть, что у меня есть свои мысли на этот счет. «Непростая была борьба, да?» – означает мое подмигивание. И он отвечает подмигиванием: «Ты права, милая женушка, борьба была серьезная, у нас остались боевые шрамы: у меня – щегольская повязка на глазу, у тебя – модный дуэльный шрам на лице».

– Моя проклятая работа, – говорит муж. – Моя чертова озабоченность тем, как исправить нашу девочку. Я пропустил все знаки. Господи, как до этого всего дошло? Все эти годы я считал, что ты заботишься о нашей дочери, а ты, оказывается, причиняла ей вред. Тебе пора обратиться за помощью. Тебе понравятся врачи в этой клинике. Лучшие эксперты. Как подумаю, что ты сотворила с нашей девочкой… Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю, Тайни.

– Нет, – отвечаю я. – Я тебя не понимаю.

– И слава богу, – говорит он. – Моя мать хотела предъявить тебе обвинение в преступной халатности. Позвонила жандармам. Они уже были в пути. Но я убедил их, что тебе не место в тюрьме. Боже, разумеется, нет. Ты нездорова. Ты не преступница. Я защитил тебя. Я тебя люблю.

Из кроватки доносится твой бесстыдный смех, Шуэтта. Ты глумишься над помпезными словами отца, делаешь угрожающие жесты в сторону единственного оставшегося у него глаза. Твой отец не замечает. Со всей напыщенностью он продолжает:

– Тебе пора ехать, – говорит он. – Ты нездорова. Я к тому, что, по сути, у тебя нет выбора. Посмотри на себя. Ты разве не видишь, что нуждаешься в помощи? Разве не знаешь, как мне тяжело все это дается? Не знаешь, как ты мне дорога?

Когда я ничего не отвечаю (потому что не хочу отвечать), он избирает более мягкую тактику. Говорит: «Ты что, мне не доверяешь?» и «Разве ты не хочешь поправиться?» – и так далее и тому подобное, пока наконец не начинает растирать мне плечи и целовать мои грязные волосы. Теплое дыхание кажется мне обещанием. Он все говорит и говорит. «Вот она, моя Тайни. Улыбка, которую я люблю. Ну все, милая моя, все решено. Сумка собрана. Она уже в багажнике. Остальные вещи я тебе потом отправлю. Все, что захочешь. Иди немного освежись. Ты снова странно пахнешь. Я уже завел мотор. Мы готовы. Я присмотрю за Шарлоттой, пока ты в душе».

Я не позволю ему тебя забрать.

Никуда я не поеду.

– Я никуда не поеду, – говорю я.

Лицо твоего отца, которое еще минуту назад носило приятное задумчивое и любящее выражение, теперь похоже на круто взбитые яичные белки. Он холодно произносит:

– В общем, смотри, милая. Я так больше не могу.

– Я тоже так больше не могу, – отвечаю я.

Я слышу негромкое биение крыльев, слышу шепот от окна, который сообщает мне, что подмога уже в пути. А потом птицы врываются в комнату: сначала несколько, а за ними – несметная туча. Их крики и шелест крыльев оглушают меня.

– Omnes moriemini! – вопят птицы.

Пришла пора ответить.

Иногда я вспоминаю окно там, где сроду не было окна, прямо в стене, рядом с тем местом, где я в последний раз видела твоего отца. Иногда мне кажется, что я видела свет, яркий, как на допросе, который бил в окно и указывал нам путь. Иногда я вспоминаю настоящую армию птиц, которая спешила к нам на помощь через окно, а в другие моменты мне видится, что мы с тобой были одни, были сами по себе, моя малышка, и делали то, что должны были сделать.

В одном я не сомневаюсь: твой отец в тот день был не в лучшей форме. Его мышцы ослабли за девять дней томления в больничных стенах, где он пытался оправиться после внезапной потери глазного яблока. К тому же у нас было важное преимущество – внезапность. Никто не знает, сколько часов мы провели наедине в ночи, отрабатывая наступательные навыки. Возможно, твой отец и весит на сорок четыре килограмма больше меня – или чуть меньше, если учесть его недавнюю госпитализацию, – но только посмотрите, как легко я лишаю его второго глаза: чик, и готово! Теперь, когда он слеп, ты заканчиваешь работу одним быстрым движением когтя по шее, один взмах – и глотка перерезана. Твой отец истекает кровью. Для нас он больше не представляет опасности. Его мать мы убираем с дороги еще быстрее. От нее остается только пустая оболочка. Настал час гувернера. Он крепкий парень, не смотри что курильщик, и он пытается отбиваться, но в нашем распоряжении по-прежнему важное оружие – внезапность нападения, ведь первые две жертвы даже не пикнули. Гувернер так и не успевает выхватить устройство для оглушения из чехла.