Совушка, стр. 38
Ты хнычешь у меня на руках.
Я целую тебя в клювик.
– Дедушка Шуэтты пытался утопить ее в бассейне, – произношу я.
– Хватит выдумывать, – отвечает твой отец. – Я все видел. Ты сумасшедшая. Ты представляешь опасность для себя и окружающих. Ты опасна для собственного ребенка. Боже, как долго я старался.
Диким птицам не нравится его тон. Они хлопают крыльями, пронзительно гогочут, визжат.
– А ну отдай мне нашу дочь, Тайни. Отдай. Не надо никому причинять вред.
Он пытается отнять тебя.
В моей голове звучит блистательная, знаменитая тема Бернарда Херрмана.
Ты бросаешься в атаку.
7
Сразу после того, как твоего отца унесли, совенок, лужайку с пожарным топором наперевес пересекла твоя бабушка и в приступе материнской страсти порубила заживо спасенных ею птиц, а потом скормила их останки собакам.
Я понимаю ее порыв, в меня саму порой вселялась подобная ярость, если кто-нибудь хотел навредить тебе, моя милая, но твоя бабушка совершила ошибку. Она сделала виноватыми безвинных птиц. Тебя же она вовсе ни в чем не обвинила, как и все остальные.
Я тоже не считаю тебя виноватой, Шуэтта, хотя прекрасно видела, что произошло. Я была непосредственным свидетелем. Мелькание крыльев и перьев скрыло от остальных членов семьи твое безжалостное нападение; стая начала неистово дергаться как раз перед тем, как твой отец попытался тебя схватить. Никто не видел, что ты сделала, кроме меня. Даже твой отец не может быть уверен, что именно случилось. Галька и земля, которую я швырнула ему в лицо, скрыли правду: ты намеренно целилась ему в правый глаз, который в следующее мгновение проглотила с самым деловым видом, а другие птицы, эти мученики непорочные, всего лишь махали крыльями и вопили в знак одобрения. Всякий раз, вспоминая тот миг, я едва сдерживаю крик радости. Единственное, что меня расстраивает, – это то, что после такой триумфальной манифестации твоего «я», сразу после нападения на отца и выклевывания его глаза, прямо на моих глазах и у меня в руках ты начала превращаться в послушную дворняжку, отдаляясь от самой себя и возвращаясь обратно в ребенка-пса, каким хотел видеть тебя отец. Постепенно ничего не осталось от совенка, которого я люблю, осталось подопытное существо, в которое твой отец тебя превратил. О, как бы мне хотелось, чтобы ты осталась со мной! Но положительный эффект путешествия на дно бассейна исчез без следа. Ты изучила кровь у себя на когтях. Посмотрела на трупы птиц, разбросанные вокруг тебя по широкой лужайке. На свою бабушку, чье лицо горело гневом и страданием и было забрызгано кровью птиц, преданных мученической смерти. Ты заплакала крупными собачьими слезами. Я утешала тебя как могла.
Семья твоего отца явно не знает, что и думать.
Все случилось так быстро. Они и рады бы свалить всю вину на меня. Всю, от начала до конца. Но как можно обвинять маму, спрашивают они друг друга, когда у нее на руках визжит ребенок, который только что едва не утонул в бассейне? Но, опять же, о чем она думала, вся мокрая, с плачущим ребенком, прижатым к груди, когда ее муж вынужден был ползать вместе с ней в грязи и птичьем помете, как будто они семейство дикарей? Для чего матери подвергать свое дитя опасности в компании стаи гигантских, пораженных клещами птиц? Может ли быть так, что это материнская истерика перекинулась на птиц, спровоцировала их агрессию, превратила обычно пассивных существ в разъяренных диких зверей, которые способны атаковать такого доброго и любящего человека, как ее муж?
Страдающий слабоумием дедушка настаивает, что мать пыталась утопить собственного ребенка.
Кому верить? Чья правда?
Неужели мать могла на самом деле пытаться утопить собственного ребенка?
Все обеспокоены.
В этом они совершенно солидарны.
Мы снова дома, Шуэтта. Мы обе так рады снова оказаться дома, что забегаем внутрь, чтобы скорее вдохнуть головокружительные запахи с нотками тухлятины. Это место, которому мы принадлежим. Но что-то здесь не так. Запахи исчезли. Мы обнаруживаем, что, пока нас не было, все хрупкие существа, с которыми мы делили дом, все живые организмы, составлявшие основу твоего рациона, разбежались или разлетелись – и тупайи, и мыши, и крысы, и паучки, – от них остались только гнезда и следы помета. Потребуются месяцы, чтобы восстановить наше место обитания и вернуть ему естественное состояние. Остались одни лишь гоферы.
Но есть и еще один крест, который нам с тобой придется нести. С нами будет жить твоя бабушка. Она приехала с намерением остаться в нашем доме до тех пор, пока не поправится твой отец. Не знаю, что эта женщина пытается доказать. По-моему, ей кажется, что, если дома не будет твоего отца, ты окажешься без присмотра, а то и вовсе в опасности. Она мне не доверяет. Твоя бабушка даже наняла гувернера, чтобы лучше о тебе заботиться. Ты его на дух не выносишь, и тебя можно понять. Он носит защитные очки, у него всегда при себе устройство для оглушения.
– Мы здесь для того, чтобы помочь тебе, – настаивает моя свекровь, но держится на почтительном расстоянии.
Несмотря на то, что в разгар событий она обвинила своих птиц-насельников в том, что ее младший сын потерял глаз, материнский инстинкт не покинул ее. Она чувствует, что ты представляешь опасность для нее и ей подобных. Она постоянно что-то записывает, строчит свои язвительные злобные заметки и на ночь прячет под подушку. Заметки о своих находках: мышиные экскременты в ящике для белья, плесень всех цветов радуги под обоями. Заметки о запахах, витающих по нашему дому; их свекровь считает пагубными и варварскими. Заметки о твоем рационе, об отсутствии в нем молочных продуктов и свежих овощей. Заметки о том, что ты перестала разговаривать. Я сразу поняла, что мы с ней не уживемся, с того самого момента, как она переступила через порог и закричала: «Господи помилуй, нужна хозяйственная бура!» Она бежит обратно к машине и уезжает прочь. Через час она возвращается, нагруженная моющими и чистящими средствами. Среди них не только бура, но и нашатырь, и хлорка. На свекрови хирургическая маска, из-под нее видны только глаза, которые напоминают мне глаза ее младшего сына.
Узнав о том, как быстро на тебя действуют водные процедуры, я решительно настроена часто и усиленно мыть тебя в ванной, пока ты не станешь самой собой. Скоро я понимаю, что могу рассчитывать на крошечные клочки времени без надзора свекрови, когда она задремывает в кресле, а твой гувернер пользуется этой передышкой, чтобы выскользнуть на улицу на перекур. Я мудро распоряжаюсь этими короткими перерывами. Шаг за шагом я возвращаю себе свою дочку при помощи регулярных, пусть и недолгих, терапевтических погружений. Иногда мне даже удается после купания вывести тебя на задний двор, где ты едва успеваешь схватить и проглотить гофера, пока гувернер заканчивает третью сигарету. Ты все еще немного сама не своя. Осталось чуть-чуть. Гоферов ты поедаешь подозрительно благопристойно. На лице не остается ни капли потрохов. Раньше ты вспарывала плоть и выпускала кишки, кровь фонтаном. Теперешняя педантичность не иначе как связана с твоей операцией, но я свято верю, что благодаря нашим водным процедурам ты однажды полностью поправишься.
Птичка приносит мне на хвосте новость, что сегодня муж возвращается из больницы домой. Он отсутствовал девять дней, лечил глазницу. Чем больше я думаю о его возвращении, тем более вероятным мне кажется сведение счетов, хотя бы в какой-то форме. И мысль о возможной расплате рождает во мне много самых разных чувств. Они растут и растут, и вот я больше не в состоянии держать их внутри. Они больше не умещаются во мне, разрывают меня на куски. Продирают дыру прямо у меня в груди, и сердце выкатывается наружу, приняв форму моей любовницы-совы.