Совушка, стр. 37
Вечером, после того как мясо зажарили и съели, когда почти все члены семьи заняты тем, что дремлют и переваривают ужин, наступает момент, когда кто-то из родственников твоего отца все-таки решает проявить к тебе доброе отношение. Этим родственником оказывается твой дедушка с прогрессирующей деменцией, который в последнее время все больше сидит и рассматривает собственные тапочки. Он спросил меня, можно ли ему подержать тебя на руках, Шуэтта. Несмотря на то что иногда его состояние вызывает тревогу, сейчас он производит впечатление вменяемого человека. Свою просьбу он произносит спокойным и грустным голосом, как будто вспоминает все оскорбления, которым подвергался дома в последние годы, и как будто из-за них отождествляет себя с тобой. И хотя я не шибко доверяю его навыкам держания ребенка на руках в этой фазе жизни, никто другой ко мне с подобной просьбой не обращался. Меня переполняет благодарность, и я позволяю ему взять тебя, невзирая на собственные опасения. Да, я делаю это. Мне жаль старика. Его жена предпочитает отворачиваться и не смотреть, когда пища выпадает у него изо рта и повисает на слюнявчике, не то что помогать. Он сам такими темпами скоро превратится в совенка. Но вот мой свекр берет тебя на руки, как настоящий профессионал. Он вырастил шестерых мальчишек, и память тела о том, как он держал всех их на руках столько лет назад, помогает ему держать тебя. «Утю-тю, утю-тю», – говорит он и радуется, когда ты за ним повторяешь. Он ласково гладит тебя по спине и умудряется донести до меня свою мысль поверх твоего нескончаемого собачьего бормотания: «Слишком ты за все переживаешь, мамочка. С твоей дочкой все хорошо. Твоя дочка родилась на свет такой, какой и должна». Мы стоим рядом со спокойной гладью бассейна, у которого происходило столько счастливых семейных встреч. У старика буквально слезы в глазах стоят, потому что, несмотря на сократившуюся кратковременную память, он по-прежнему помнит старые добрые времена, когда его сыновья были подростками и плескались в этом самом бассейне. Это прекрасное место. День клонится к вечеру. Дети-псы давно вышли из бассейна и теперь в доме смотрят мультики. Вода в бассейне успокоилась впервые за целый день. Нас окружает просторный зеленый орошаемый газон, дождеватели в приятном ритме разбрызгивают воду. Птицы вяло чистят клювами перья возле подъездной дорожки и время от времени кричат. Их крики наполняют неподвижный воздух печальным очарованием. Вокруг нас летают скворцы, проворные силуэты кружатся в вечернем небе. Все обиды на старика, которые я таила в душе, тают без следа, когда я вижу, как он гладит тебя по спине. Никто из родственников ни разу не сказал мне того, что только что произнес мой свекр. Что мы должны любить тебя, Шуэтта, ровно такой, какая ты есть.
– С твоей девочкой все в порядке, – уверяет он.
– Спасибо, папа, – говорю я.
Что за зыбкое чудо – неожиданно обнаружить такого союзника.
Именно в этот момент мой свекр берет и бросает тебя в бассейн, на самую глубину.
Ты летишь на дно, вниз головой, как гагара. Вот ты и попалась. В выражении «камнем идти ко дну» ты тот самый камень. Свекр смотрит в воду, ждет, что ты вот-вот справишься, выплывешь, как когда-то случилось с его шестью мальчиками, поголовно ставшими великолепными пловцами после того, как он вот так же бросил их в воду. В те времена все отцы так поступали со своими сыновьями. Сначала я стою рядом с ним в оцепенении, как скала, не понимая, что происходит. Я вспоминаю наш поход в Центр терапевтического плавания когда-то давно и поступаю так же, как поступил тогда тренер: прыгаю следом за тобой. Оказавшись на глубине, на которую ты успела опуститься, я хватаю тебя за лапку. Я ничего не вижу. В глазах темно. Через секунду мы выныриваем на поверхность, и я не понимаю, как это нам удалось.
Я слышу, как мой свекр кричит с бортика: «Я всех своих парней научил плавать именно таким образом, и твоя девчонка ничем не хуже, скоро она станет сильной пловчихой, если только ты не будешь так ее баловать, мамочка!» – и, пошатываясь, уходит прочь.
Мы остаемся одни в глубокой части бассейна. Еще чуть-чуть – и утонем. Я не сняла обувь, прежде чем прыгнуть за тобой, и теперь ботинки тянут нас обеих ко дну. Юбка саваном обернулась вокруг ног. Я плохо плаваю. Хватаю ртом воду и отплевываюсь.
И все же каким-то образом мне удается вытащить тебя в мелкую часть бассейна.
Я ощущаю под ногами цементное дно.
Вытаскиваю тебя на сушу.
Мы лежим на площадке перед бассейном, как два полумертвых существа после потопа.
Ты верещишь и задыхаешься. Это означает, что ты еще дышишь, и тогда я тоже начинаю кричать, параллельно пытаясь осознать произошедшее. Наверное, в какой-то момент я прикусила язык, потому что сейчас я ощущаю привкус крови во рту. Кровь течет изо рта. Наши крики порождают собачий вой. Вся семья выбегает к бассейну: все очень напуганы, что что-то дурное могло случиться с кем-то из их драгоценных деток.
Ой. Это всего лишь совенок и ее безумная мамаша. Они замирают на расстоянии. Они боятся нас обеих. Им страшно смотреть на кровь, что льется, пульсируя, у меня изо рта, на то, как ты методично поклевываешь меня, целясь в глаза и выискивая другие мягкие ткани.
В этот самый момент я понимаю, что ты вернулась, Шуэтта. Твой дед бросил тебя в бассейн, ты погрузилась на дно, потом я вытащила тебя из воды, и вот ты рядом со мной, моя прежняя Шуэтта. Вот и ты, мой дорогой совенок, ты накинулась на мои руки и лицо. Ты такая, какой была раньше: вопишь, гадишь, разговариваешь по-совиному. Наверное, из-за путешествия на дно бассейна твой синтетический интеллект закоротило. В памяти возникает воспоминание, как ты на короткое время снова стала собой тогда, сразу после неожиданного погружения в купель на воскресной службе. Тогда я посчитала это чудом Господним. Теперь я понимаю, что все случилось благодаря святой воде, и быть святой ей было вовсе не обязательно. Хватило бы обычной воды. Все держатся от нас на расстоянии. Я с трудом поднимаюсь, держа тебя в руках. Ты внимательно смотришь на всех нас, совенок. С нашей одежды литрами стекает вода. Никто не подходит. Не в этот ли момент я окончательно перестаю заботиться о том, что подумает о нас твой отец и его семья? Не в этот ли момент я готова бросить все попытки заставить этих псов полюбить тебя так же, как люблю тебя я? Твой отец широкими шагами пересекает лужайку и направляется к нам, в его глазах отвращение, но я бегу прочь от него и его благочестия. Я убегаю с тобой на руках, прямо в хлюпающей обуви, к стае птиц-инвалидов, которые заняты поеданием червяков и зернышек возле дождевателя.
Там мы присаживаемся на корточки посреди грязной гальки.
Мы нашли пристанище среди таких, как мы, среди птиц.
Догнав нас, твой отец тут же присаживается на корточки рядом.
– Почему ты всегда устраиваешь какое-нибудь идиотское представление? – шипит он. – Почему вечно выставляешь себя на посмешище?
Он пытается загородить нас от взглядов его родственников своей широкой спиной, но они распределяются по лужайке, ищут более выгодные точки обзора. Подростки вынимают смартфоны. Они снимают на видео эту дикую сцену, чтобы позже выложить ее в сеть и удивить друзей. Нам с тобой место среди этих потрепанных птиц, совенок. Стоило нам обосноваться здесь, в гуще птичьей стаи, как ты перестала кричать. Ты окончательно успокоилась.
Ты такая красивая и смелая, девочка моя.
– Ебаный ад, – произносит твой отец. – Что за ебаный ад. Настоящий ебаный ад. Отдай мне Шарлотту. Отдай сюда.
Он делает попытку отнять тебя. Ты царапаешь его до крови, моя умница, а потом мочишься ему на брюки. Тогда в твоем отце вскипают псовые инстинкты – и он бьет тебя наотмашь. Я хватаю пригоршню гальки и земли и швыряю ему в лицо, после чего снова беру тебя на руки, защищаю тебя. Я качаюсь вперед-назад и шепчу утешительные слова. «Господь всемогущий», – произносит твой отец. Он щурится, потому что в глазах его грязь и сор. Птицы, спасенные его матерью, молчаливо наблюдают эту сцену, внимательно высматривая новые признаки враждебности со стороны твоего отца. Его родственники распределились по лужайке. Кто-то подходит ближе, другие закрывают глаза своим детям-псам, чтобы те не смотрели. Все стараются запомнить происходящее в подробностях, чтобы позже пересказывать эту историю своим друзьям. Наконец самый старший брат, подолог и действующий патриарх, семенящей походкой выходит откуда-то из дальнего угла сада и начинает примирительно махать руками и тихо говорить: «Эй-эй-эй-эй, ну что же вы, эй-эй». Наверное, в его представлении именно так люди успокаивают друг друга.