Совушка, стр. 36

Наступает момент поднести тебя к алтарю для благословения.

Пастор производит миропомазание.

Вдруг он замирает.

Что-то не так.

Пастор наклоняется к тебе и заглядывает прямо в глаза.

– Ребенок не в себе, – поучающим тоном провозглашает пастор. – Нечто препятствует проявлению ее духа. Некое зло.

Он поворачивается к своей пастве и громким голосом произносит:

– Помолимся, братья и сестры, за вскрытие правды! Помолимся за то, чтобы дух этого ребенка вернулся в тело ее! Ибо ею завладел дьявол!

Ты сидишь у него на руках. Ты смотришь на него в изумлении.

– Есть в этом ребенке нечто чуждое, нечто холодное! Я чувствую это в душе его! – кричит пастор.

– Оно в голове, – говорю я.

– Изыди, дьявол, изыди! – произносит пастор.

– Изыди, дьявол! – кричат верующие.

Я чувствую, как из меня тонкими зелеными побегами прорастает надежда, и я выкрикиваю вместе со всеми: «Изыди, дьявол, изыди!» Вдруг без предупреждения пастор погружает тебя в воды купели (неужели без этого и правда не обойтись?). Он несколько секунд удерживает тебя под водой, а потом еще несколько секунд. Я пытаюсь спасти тебя от утопления, но пастор отодвигает меня свободной рукой. Честно говоря, ты не очень-то борешься. По всей видимости, ты даже счастлива. Я гоню прочь все сомнения. Я молюсь и кричу с остальными прихожанами, потому что так же, как они, желаю изгнать из тебя дьявола. Я хочу, чтобы ты снова стала ребенком, который нуждается во мне. Хочу верить.

Пастор вынимает тебя из купели.

Несколько секунд я смотрю на тебя и узнаю. На эти несколько секунд ты почти полностью становишься собой. Я вижу по глазам, совенок. Какое чудо. Передо мной ты. Ты снова стала собой. Ты моя судьба, моя насущная потребность. Ты мое пристанище, когда я ощущаю себя потерянной, и если я потеряю тебя, то погибну. Фантастичны твои взлеты и падения, и я счастлива, что имею возможность их наблюдать.

Твой взгляд мертвеет.

Ты начинаешь плакать по-новому, по-собачьи.

Я снова тебя теряю.

– Ну же, ну, – говорит пастор. – Я слышу тебя, малышка.

Он гладит тебя по спине, пока ты не отрыгиваешь прямо ему на плечо.

– Помолимся, – говорит пастор, и служба продолжается.

Я так расстроена.

Когда твой отец приезжает за нами, а ты вся мокрая и пахнешь рвотой, он говорит: «Господь всемогущий, что эти говнюки с ней сотворили?» Он берет тебя на руки, и ты не сопротивляешься.

– Я люблю тебя, Шарлотта, – шепчет он в твое маленькое лохматое ушко. – Теперь ты в безопасности, моя милая. Теперь я о тебе позабочусь.

Как тебе хорошо известно, совенок, с тех пор как ты родилась, твой отец ни разу не брал нас с собой на Ежегодное Летнее Барбекю, а также на Застолье по случаю Дня благодарения, несмотря на то, что я каждый год умоляла его принять тебя в семью, стоять за тебя горой, любить тебя как свою родную дочь и возить на эти семейные сходки. Меня безмерно раздражало, что твой отец каждый год настаивал на том, что поедет один, оставляя нас дома как изгоев, как будто ты не прекрасное дитя, а какая-то досадная ошибка, существо с поломкой.

Но теперь, когда у тебя есть синтетический интеллект, его отношение к тебе кардинально изменилось. Теперь ему кажется, что ты готова стать членом его семьи. Он всем хочет тебя показать и похвастаться. Теперь, когда ты научилась произносить несколько собачьих слов, твой отец может закрыть глаза на твою вопиющую совиную природу. Теперь, когда ты говоришь: «Я люблю тебя, папочка!» – в нем зарождается надежда, что твои бабушка с дедушкой, а также тети и дяди примут тебя, что твои двоюродные братья возьмут тебя с собой играть. И ничего, что ты никогда не вырастешь и навсегда останешься не крупнее пакета для покупок. Ничего, что ты ковыляешь и ползаешь. Ничего, что ты по-прежнему время от времени пытаешься выклевать глаз своему отцу. Для него это сущие пустяки, ведь теперь ты можешь сказать ему: «Я люблю тебя, папа!»

Я чувствую внутри себя сопротивление.

Слышу свой собственный голос, который говорит:

– Нет, ты не возьмешь ее с собой. Я тебе не позволю.

– Да ладно! Ты серьезно? – отвечает твой отец. – Ты каждый год просила меня взять ее с собой, а теперь хочешь оставить ее дома?

– Все так. С чего это ты захотел отвезти ее туда сейчас, а раньше считал недостаточно хорошей, чтобы представить семье?

– Да что с тобой такое? – говорит твой отец. – Я правда не понимаю, какого черта с тобой творится? Ты с ума, что ли, сошла? Я хочу взять ее с собой, потому что боюсь теперь оставлять с тобой наедине! Ты что, не понимаешь? Что ты ей говоришь! Что с ней делаешь! Поверить невозможно! Мне кажется, ты за месяц ни одной тарелки не помыла! А ванную, по моим подсчетам, ты уже целый год не моешь! В холодильнике тухнет мясо! В ванной воняет дохлыми крысами!

– Замолчи, – говорю я.

– Дохлыми крысами! – кричит он. – Мне до лампочки. Мне уже вообще все равно. Оставайся дома, раз тебе так хочется. А ее я забираю с собой. Может быть, хоть уберешься, пока нас нет. Или примешь душ ради разнообразия. А я отвезу Шарлотту на праздник.

– Тебе этого хочется, так ведь? – говорю я.

– Все, я устал от этого спора, – говорит твой отец. – Ты слетела с катушек. Я везу дочь к своим родителям. Можешь ехать с нами. Или остаться дома. Дело твое.

Вот и свершилось. Наша маленькая семья прямо сейчас едет на Ежегодное Летнее Барбекю. Ты наконец познакомишься со своими двоюродными братьями, тетями и дядями – и они сами сделают выводы. Мы подъезжаем по полукруглой подъездной дорожке к просторному старому дому, в котором твой отец провел детство. Твои кузены плещутся в бассейне в этот летний денек в Калифорнийской долине. Дяди ожидают приезда твоего отца, чтобы, как водится, начать свою полную озлобления партию в волейбол. Свекр и свекровь стоят на крыльце, как высокопоставленные пришельцы. Спасенные свекровью дикие птицы сгрудились на подъездной дорожке. Раньше стая была не такой многочисленной: все время, что мы не виделись, свекровь методично брала под крыло бесхвостых павлинов, диких индюшек с таким количеством картечи в теле, что тяжело ходить. Птицы расступаются, пропуская нашу машину, потом вновь соединяются позади нее и идут за нами стройными рядами. Мы процессия печальных калек. По дороге ты выбралась из новенького, совершенно бесполезного адаптированного кресла и теперь спишь у меня на коленях. Подгузник протекает. Твой отец глушит мотор. Я выхожу из машины, по-прежнему держа тебя на руках. Птицы, которых приютила у себя свекровь, обступают меня и начинают молитвенно клевать мои голые ступни. Свекровь обращается к нам с крыльца снисходительно и учтиво, но при этом вся трясется от распирающих ее чувств. Ее улыбка – демонстрация оскала с целью примирения. Ее муж тоже улыбается, но в его случае улыбка выходит немного рассеянной, и виной тому семантическая деменция. Я воспринимаю улыбку старика-свекра как просьбу о прощении за тот случай в роддоме, когда ты только родилась, а он пытался вырвать тебя у меня из рук. Твой отец легко взбегает на деревянное крыльцо и с громким чмоканьем целует обоих родителей в щеки. Свекровь начинает разговор со своим сыном с рассказа об одном онлайн-исследовании, которым она увлечена в последнее время. Оно касается врожденных патологий. Вскоре она переключается на тему метаболических аномалий и нарушений работы мозга, вызванных сельскохозяйственными пестицидами в питьевой воде, а ведь я еще не успела взойти на первую ступеньку ее крыльца. Выныривая из бессодержательных зарослей ее аргументов, я слышу вкрадчивое рычание и враждебный шепот. Затем я понимаю, что слышу музыку в записи, доносящуюся из дома. Это «Весна священная» Стравинского, но не каноничное симфоническое исполнение, а в четыре руки на фортепиано. Стравинский и Дебюсси любили играть эту версию «Весны священной» на частных приемах, и самые громкие моменты исполняли с таким упоением, что нередко у фортепиано рвались струны. Когда-то я отправила эту пластинку родителям мужа в качестве жеста доброй воли. Скорее всего, сегодня они впервые ее включили, чтобы проявить свое гостеприимство. Несмотря на эту искупительную жертву, я все еще не простила их за возмутительную демонстрацию власти в роддоме в день твоего рождения. Я недостаточно трезво мыслю, чтобы хоть в малейшей степени заботиться о манерах. Я преодолела одиннадцать миль в машине с гадящим совенком на коленях, поэтому мы обе, и я, и моя дочка, выпачканы с головы до ног. Нам нужно привести себя в порядок. У нас задеревенели конечности. Дикие птицы, спасенные свекровью, причитают на лужайке, пересказывая историю своей чахлой жизни. В последнее время я совсем не чувствую, чтобы моя девочка чем-то пахла, но сейчас я достаточно собранна, чтобы заметить мелкие сигналы разочарования моих свекров в Шуэтте и ее подлинной сути. Вероятно, они чувствуют нечто вроде синдрома покупательского раскаяния, что в этом году пригласили нас на Ежегодное Летнее Барбекю. Ни один другой член семьи не вышел из укрытия, чтобы поприветствовать совенка, свою новую родственницу. Твой отец несколько недель подряд обучал тебя фразам «Я люблю тебя, бабушка» и «Я люблю тебя, дедушка». Дохлый номер. Когда мы с тобой проходим мимо них, ты не произносишь ни слова в их адрес. В грош их не ставишь. Я прохожу в дом, не останавливаясь. Я тут не бывала несколько лет, но, к моему изумлению, все в этом доме осталось неизменным. Так бывает, когда дом принадлежит людям старческого возраста. Твои тети сидят кружком в гостиной, пьют алкоголь и вяжут, как обычно, перед тем, как отправиться на кухню резать салаты. Заметив нас, все умолкают. Она, разумеется, тоже здесь. Снова увидеть ее – это как найти в кухонном шкафчике старую чашку, которая напоминает мне о далеком прошлом, когда я еще пила чай. Она смотрит на тебя в ужасе и прижимает к себе своего скучного ребенка.