Совушка, стр. 35

– Сама ты не хватишься.

– Ты меня пугаешь, Шуэтта.

– Огромное спасибо моей мамочке.

– Я люблю тебя, Шуэтта.

– Нападу, полосну, – говоришь ты. – Чик-чирик. Мама так меня поддерживает. Папа очень красивый. А когда уже можно распороть тебе горло?

Когда я в третий раз бужу тебя ночью и снова приглашаю выйти со мной на ночную прогулку, ты спрашиваешь: «Куда?» И хотя меня все так же поражает то, что с твоих хитиновых губ слетают собачьи слова, я чувствую слабый укол надежды.

– Пойдем, увидишь. Сможешь пойти, куда захочешь, и вернуться обратно, когда пожелаешь.

– А что скажет папа?

– Он не узнает.

Ты обдумываешь мой ответ.

– Ладно, – говоришь ты.

Мы выскальзываем из дома и направляемся в твое любимое некогда местечко для охоты, сразу за линией берез, где новостройки еще не успели поглотить дикий лес. Сегодня, милая моя, я уберегаю тебя от смертельно опасной сети.

Ты не слезаешь с моих рук. Ты беспомощна, как новорожденная.

Ты не помнишь, как хватать и умерщвлять, как беззвучно поджидать в засаде добычу.

– У-ля-ля! – говоришь ты. – Все в порядке! Ой, вот мячик! А это чашка! А там кукла! Да! Пора прибраться! Везде прибраться! У-ля-ля, не уроните ложки! Ты и мухи не обидишь! Никогда не обидишь! Ты хорошая! Ты в порядке!

Ты смотришь на меня, и в твоих глазах читается ужас.

Женщины всего мира, вам знакомо это чувство, когда вы смотрите на своего смертельно напуганного ребенка и не можете ему помочь?

Знакомо это чувство, самое страшное на свете?

Среди вас есть мамы?

От совы в тебе не осталось и следа. Доктор Светило победил. Твой отец победил. Ты полностью копируешь идеального пса. Прежние радости больше тебе не интересны. Ты больше не наслаждаешься сырой пищей, предпочитаешь пюре. Умеешь пользоваться ложкой и не роняешь ее на пол. Научилась правилам поведения за столом. Ты тихая, кроткая, ты больше ни на кого не бросаешься. Когда звонит твоя бабушка, твой отец подносит телефонную трубку к твоему лицу, и ты вступаешь в разговор. «Где ты, бабуля?» – спрашиваешь ты тонким собачьим голоском, и я слышу, как она отвечает баритоном заядлой курильщицы: «Ну как же, сладкая зайка, я же в своем уютном домике! А когда ты приедешь к бабушке в гости?» И ты отвечаешь: «О, как я буду счастлива побыть в гостях у моей бабушки!» Я чувствую, как ты день за днем ускользаешь от меня. Ночами я не могу разбудить тебя. Ты бормочешь что-то во сне и переворачиваешься на другой бок.

Я стараюсь по крайней мере поддерживать прежний дневной распорядок дня. Вожу тебя в наш любимый парк через дорогу, чтобы ты полазила по площадке, которую любишь с самого раннего детства. Но когда мы приходим на площадку, вместо визга, крика и подвижных игр, вместо игривых выпадов с острым коготком в сторону других детей ты произносишь взвешенные собачьи слова: «Мне скучно, мамочка. Здесь нет ничего интересного. Почему мы все время делаем одно и то же? Почему ты не даешь мне делать то, что я люблю?»

– Я как раз даю тебе делать то, что ты любишь, – говорю я. – Ты ошибаешься. На самом деле ты очень любишь приходить в этот парк. Любишь забираться туда, куда не могут залезть другие дети. Любишь посматривать с самой верхней планки и радостно ухать, пока я жду тебя внизу.

– Все это мне не нравится. Это ты любишь так проводить время, мамочка.

– И ты тоже, Шуэтта. И всегда любила.

– Я люблю тебя, мама, – говоришь ты. – Это тебя я люблю. Моя мама так меня поддерживает. Мой папа очень красивый. Сегодня замечательная погода.

Я подумываю о том, чтобы снова взять тебя с собой в церковь. Так это убого – обращаться к религии в самые темные моменты бытия, но так уж выходит. Я пересматриваю свое решение больше никогда туда не возвращаться. Я даже начинаю воображать, как церковная община научит тебя почитать мать твою. А то что-то ты совсем забыла, как это, дорогуша.

– В воскресенье я пойду в церковь, и ты пойдешь со мной, – говорю я.

– Я не хочу туда идти. Ненавижу церковь и тебя ненавижу, – отвечаешь ты.

Это так напоминает поведение нормального ребенка-пса, что твой отец поднимает восторженный взгляд.

– Эй, малышка, давай-ка не пререкайся, – говорит он. – Дети должны слушаться родителей.

В воскресенье мы отправляемся в церковь. На самом деле я туда не хочу. Хочется в кои-то веки выиграть в споре. Утром твой отец с радостью соглашается подвезти нас, потому что ты постоянно повторяешь: «Я люблю тебя, папа». Он весь светится отцовским счастьем. Я же по дороге размышляю о назначении своей жизни. Думаю о том, что каждое наше слово и каждая мысль с самого рождения внушаются нам каким-то особым устройством, моделирующим человеческую речь, с которым мы все рождаемся. Что, если всеобщая уверенность в том, что мы думаем оригинальные мысли, – это не более чем счастливое заблуждение? Я размышляю, не запрограммированы ли мы с рождения на определенное поведение и на определенные слова. Может быть, твой отец прав и синтетический интеллект – это именно то, что тебе нужно для жизни. Ты сидишь у меня на коленях и бесперебойно болтаешь: «Вот корова. Я люблю бананы! Дам-дам-брр». Ты не любишь бананы. Бананы тебе отвратительны. Что, если вся жизнь – это сплошное отдаление от собственного «я»? Что, если школа и сигналы общества выковывают новых, более удобных нас? Могу ли я доверять мысли, которая сейчас пришла мне в голову? Моя ли это мысль? Я начинаю учащенно дышать. Пытаюсь успокоиться, напевая вторую часть «Немецкого реквиема» Брамса, ту, в которой хор провозглашает: «Denn alles Fleisch, es ist wie Gras» [5]. Мое дыхание замедляется и становится глубже по мере того, как музыка волнами заплывает ко мне в сердце, и я восстанавливаю равновесие.

Твой отец останавливается у обочины, ждет, пока мы выйдем, и уезжает.

Возможно, прихожанки вспомнят, как ты пыталась выклевать глаз женщине в синем костюме в прошлое посещение, и забросают нас камнями. А может быть, я неправильно восприняла случившееся в тот день. Возможно, после долгих молитв и размышлений та женщина в синем костюме решила даровать тебе прощение, как учил ее Иисус Христос. Возможно, она все это время ждала нашего возвращения, чтобы лично сказать нам, что она простила наши прегрешения.

Той женщины в синем костюме нигде не видно. Я расстроена, что зря потратила на нее столько размышлений.

К нам навстречу выходит безымянный зазывала.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – говорит он.

– Я люблю папочку, – говоришь ты. – Мой папа очень красивый.

– Какая у вас славная девчушка, – отзывается зазывала. – Любит своего папу.

Через высокие дубовые двери он проводит нас в церковь и усаживает в первом ряду. Ты по-прежнему самый необычный ребенок из всех присутствующих, идешь с огромным отрывом, а окошко за алтарем все так же украшено стандартным современным изображением воскресшего Христа с голубкой в руке. Гигантская купель перед алтарем тоже ничуть не изменилась – в ней свободно может поместиться взрослый человек. В такой купели можно утонуть. Люди заполняют помещение церкви. Играет орган. Вступает хор. Из секретной дверцы появляется тот же самый пастор. Бла-бла. За каждой репликой пастора следует ответ. Кто-то плачет, кто-то скрежещет зубами. «Примите, ешьте, это Тело Мое», – говорит пастор, и сердце начинает стучать учащенно в моей груди, стоит мне ощутить в тебе напряжение от этих грубых, но уже знакомых слов. Ты выдаешь свою истинную суть, совенок. Несмотря на дерьмовое устройство, засунутое тебе в голову с согласия отца, хищные инстинкты никуда не делись.