Совушка, стр. 33

Твой отец спешит развеять мои тревоги.

– Не беспокойся насчет розового костюма, милая. У Шарлотты случилась небольшая авария, пока ты спала. Ничего страшного. Костюмчик в корзине для грязного белья. И слушай, я кое-что сварганю нам на ужин.

Твой отец никогда ничего не готовит. Он что-то явно задумал.

– Я не голодна, – отвечаю я.

Врачи говорят, я иду на поправку. Но на меня беспрестанно давит подозрение, что твой отец продолжает поиск подходящего способа тебя починить, особенно теперь, когда я временно отошла на второй план. К тому же я не уверена, что он дает тебе свежее мясо. Волнуюсь, что внезапная смена рациона не пойдет тебе на пользу. Мне кажется, он пользуется тем, что я вышла из игры. Еще как минимум пару дней, пока зарастают мои раны, я не смогу исполнять свои материнские обязанности так, как хотела бы. Твой отец никогда не отступает, особенно от того, в чем неправ. Я представляю, как он один увозит тебя к доктору Светиле. Представляю, как подкупает других врачей, чтобы они согласились производить над тобой свои опасные эксперименты. Возможно, он дает тебе нелегальные лекарства и пичкает гомеопатическими дозами фекалий и прочих непроверенных веществ – и не сообщает мне об этом.

Когда я настаиваю на том, чтобы он сказал мне правду, муж пытается меня успокоить.

– Разумеется, все не так, – говорит он. – Я бы так никогда не сделал. Мы команда. Это все твоя глупая паранойя. Успокойся. Отдохни. Ты еще не набралась сил, дорогая. Ты не мыслишь ясно.

Бла-бла.

Послеобеденный сон становится все длиннее, и я просыпаюсь еще более утомленной, чем была. У меня легкая форма нарколепсии, обусловленная стрессом. А может быть, это твой отец меня подпаивает. Вероятно, он добавляет к назначенным мне лекарствам «чуть того, чуть сего». Чуть того, чтобы прогнать мои тревоги. Чуть сего, чтобы убрать меня с дороги. Капелька фенобарбитала. Щепотка диазепама. Граммулька стрихнина из коробочки, которую я храню под раковиной, чтобы крысы не плодились. А может быть, во мне и правда говорит моя глупая паранойя, как утверждает твой отец. Это больше похоже на правду, да, совенок?

Иногда я слушаю свои спутанные мысли и думаю, что твой отец прав.

Иногда я просыпаюсь, чую от тебя легкий медицинский запах, и мне начинает казаться, что твой отец куда-то возил тебя, не спросив.

Иногда на лице у твоего отца появляются свежие царапины, как будто вы с ним недавно подрались, или у тебя в волосах оказывается липкая, как клей, субстанция, как будто тебе только что сделали снимок головного мозга и к голове присоединяли электроды, а твой отец не успел как следует тебя отмыть прежде, чем я открыла глаза.

Я не доверяю твоему отцу.

Когда ты начинаешь проявлять признаки ускоренного развития, я понимаю, что мои подозрения были небеспочвенными и что твой отец за моей спиной подвергает тебя какому-то новомодному лечению, что он воспользовался моим временным нездоровьем, чтобы затолкать в тебя еще несколько «исправлений», пока я окончательно не выздоровела.

Ты не умеешь говорить и, возможно, никогда не сможешь произнести ни слова, но однажды оказывается, что ты знаешь все буквы алфавита.

– Где буква О? – спрашивает твой отец, и ты вынимаешь пальчик изо рта и показываешь на букву О в тканевом букваре. – А где Б? Покажи букву Т, – просит он.

И ты ни разу не ошибаешься.

За этим следует еще одно потрясение. Через несколько недель после того, как ты научилась показывать буквы алфавита, ты начинаешь писать. Невероятно. Ты за всю жизнь не произнесла ничего, кроме «ко-ко» и «хс-с-с», но при этом уже пишешь буквы. Весь день ты ковыляешь по дому и пишешь на полу толстым куском мела. Гладкие доски на полу в гостиной – твоя любимая поверхность для письма. Ты пишешь вертикально, в столбик. Может показаться, что ты производишь цепочки бессмысленных символов, но я в этом не уверена. Прописную «А» ты пишешь вверх ногами, так что она похожа на египетский иероглиф, обозначающий голову коровы. Твой отец переписывает твои письмена к себе в блокнот. Чего я так боюсь? Почему эти удивительные скачки в развитии кажутся мне такими противоестественными, если я видела своими глазами и приняла как данность твои чудесные успехи в охоте, убийство добычи единственным, идеальным ударом клюва?

Я решаю, что неправильно так волноваться насчет твоего развития только из-за того, что ему радуется твой отец.

Я напоминаю себе, сколько раз я недооценивала тебя за несколько лет со дня твоего рождения.

Как говорит твой отец, «когда речь идет о нашей девочке, невозможно – это слово оскорбительное».

Я знаю, что сплю, но не могу проснуться. Я чувствую себя беспомощной, как будто не могу выбраться из-под половой доски. Псы-соседи по очереди подкладывают сверху камни, еще и еще, они придавливают мне грудь. Они будут подкладывать камни до тех пор, пока не убьют меня. В последний момент я все-таки с неимоверным усилием открываю глаза и вижу тебя. Ты сидишь на коленях у своего отца в противоположном конце комнаты с прямой спиной и несвойственным тебе спокойствием. У тебя на голове маленькая кепочка, ты неотрывно смотришь на меня. Обычно ты никогда не смотришь на меня так внимательно. И никогда не сидишь на коленях у отца. Ты вообще не сидишь. Сейчас ты напоминаешь мне куклу чревовещателя. Твое тело словно сделано из дерева. Это что, сон? Я сплю? Я стала жертвой сонного паралича? Меня страшно беспокоит то, как ты сидишь с прямой как струна спиной на коленях у отца. Я смотрю на тебя, а ты – на меня. Я словно гляжу в пустой ящик.

Я присаживаюсь на кровати.

– Ты что-то сотворил с нашим совенком, – говорю я.

– Не глупи. Я никогда не сделал бы нашей девочке больно.

Он что-то недоговаривает.

– Что ты сделал с Шуэттой? – спрашиваю я.

– Мы об этом с тобой говорили. Это процедура доктора Светила, – отвечает он.

– Процедура доктора Светила?

– Да. Маленькая процедура. Он наделил Шарлотту синтетическим интеллектом. Благодаря ему мозг приходит в порядок. Тебе это известно. Ты подписывала бумаги. Мы обсуждали это много дней, лет, мы сто лет это обсуждали. Нам повезло, что Шарлотту включили в группу испытуемых в этом году. Милая, мы об этом разговаривали. Доктор Светило беспокоился, что Шарлотта уже слишком взрослая, но МРТ дала надежду, что еще не поздно. Он говорит, чем младше ребенок, тем лучше результат. Посмотрим, что выйдет, да? Бла-бла-бла. В любом случае все уже сделано.

Я не кричу, не визжу. Я произвожу такой вот звук: «Ах, ах, ах».

– Не надо делать вид, что ты удивлена, – говорит муж. – Дальше нам придется поработать над ее внешним видом. Я уже связался с пластическим хирургом, который утверждает, что есть все шансы соорудить Шарлотте нормальный нос. Нужно будет только взять кусочек бедренной кости на переносицу.

Каждый раз, когда я делаю вдох, получается такой звук, как будто умирающий бык испускает дух.

Каждый раз, когда я делаю выдох, получается такой звук, как будто я уже мертва.

– Результаты этой терапии неоспоримы, – говорит твой отец. – Милая, успокойся, не пугай ее своими выкрутасами, мы же это обсуждали. Столько раз обсуждали. Я знаю, ты не всегда помнишь ежедневную рутину. Знаю, ты больше про общую картину. В нашей семье ты мечтатель. За это я тебя и люблю. Мы с тобой вместе, ты и я. Мы сделали это для нашей девочки. Наконец-то сделали.

– Я подписывала бумаги?

– Почему же ты не должна была их подписать? Мы же оба хотим лучшего для нашей девочки.

В глазах моего мужа надежда и любовь.

Твои же глаза словно сделаны из дешевого стекла. Череп наполовину обрит. За ухом проходит длинный электрошнур – и исчезает внутри черепа. Голова прикрыта металлической шапочкой, яркой и сияющей, как хромированная хлебница.