Совушка, стр. 32

– Я совсем тебя не понимаю! – говорит он. – Почему у тебя нет подруг? Почему нет никаких интересов? Почему ты постоянно такая вялая, такая усталая?

Он что, правда не знает, что значит быть мамой совенка?

– Что с тобой вообще творится, Тайни? – печально произносит муж.

– Не знаю, – отвечаю я.

Сказать еще что-то – сказать слишком много.

– Конечно, ты не знаешь, – с горечью говорит он.

Всего четырех слов ему оказалось достаточно, чтобы сообщить, какое несчастье я ему причиняю, какое отвращение к себе внушаю, когда он на меня смотрит, как сильно он зол, что я родила ему совенка, а не обычную девочку, которая умеет завязывать шнурки, играть в мячик во дворе, отвечать на его объятия или рассказывать, как сильно она любит своего папочку.

Теперь ему нечего больше сказать. Возможно, это навсегда.

Мы едем в полной тишине до самого дома.

Я вылезаю из машины. Вынимаю тебя из автомобильного кресла. Бедняжка. Ты вся грязная и измученная, ну и денек. Но сегодня все не так, как было на сессии терапии в технике суровая любовь. Сегодня ты не винишь меня в полнейшем крахе. Ты знаешь, это я спасла тебя в самый жуткий час. Ты награждаешь меня тихим квохтаньем, «ко-ко», что, вероятно, означает: «Спасибо, мама». Твой отец в гневе уходит, не считает нужным мне помочь, потому что ему нужно время посидеть и подуться у себя в комнатке над гаражом. И это так странно, совенок. Вместо того чтобы испортить мне настроение, как обычно бывает, когда твой отец что-то говорит или делает, его мелочность, его эмоциональные выпады, его бурное самовозвеличивание сегодня многое мне прояснили. Мне наконец становится понятно, как он ошибается на твой счет. Он ошибочно воспринимает буквально все. Единственное, в чем твой отец настоящий мастер, – так это в том, как подрезать тебе крылышки. Единственное, чего он хочет, – это превратить тебя в гротескную имитацию ребенка-пса. И все сомнения, которые твой отец много лет подряд обрушивал на меня, вдруг утекают прочь, а ко мне в вены, как после быстрого переливания, возвращается мощный материнский инстинкт.

Я твоя защитница.

Я твоя мама.

Сегодня нас ожидает яркая, великолепная охота. Кровавая и безупречная. Мы будем рвать, драть, жрать.

– Акка-так-так! – вопишь ты.

Мы предвкушаем славную охоту.

С наступлением темноты мы тихонько выбираемся из дома через маленькое окошко. Ночь безлунна, у нас обеих расширяются зрачки. Ты сидишь у меня на загривке, раскрываешь свои перепончатые руки, широко расставляешь пальцы-карандаши, как будто хочешь нести меня по воздуху. Ночь пахнет кровью, что напоминает мне о детстве в мареве, когда я охотилась на кроликов, вооружившись маленьким луком. Мы бежим и вдыхаем свежий колючий воздух, который постепенно сдувает с кожи воспоминания об ужасном дне в Малибу, и мы снова становимся свободны. Когда мы добираемся туда, где кончаются мощеные дорожки, ты пыхтишь и смеешься, а когда перед нами встает первый ряд берез, светящихся даже в такой темноте, ты издаешь первый за ночь настоящий совиный крик.

– Вперед, Шуэтта, – говорю я. – Куда бы ты ни повела меня, я следом.

Ты исступленно кричишь, всего один раз, и уносишься во тьму; ты почти летишь, а я предпринимаю жалкие попытки за тобой поспевать. Когда ты стала такой сильной и проворной? Когда научилась передвигаться так быстро и без усилий, почти по воздуху, иногда почти поднимаясь над кронами деревьев? Я теряю тебя из виду. Бегу через кусты ежевики. Бегу, подчиняясь инстинкту. Проходят часы. Луна встает и садится. Я теряюсь, но в конце концов замечаю смутное оранжевое сияние на востоке. Это не рассвет, это фонари вдоль шоссе. По ним мне удается сориентироваться. Я бреду вдоль русла реки, шлепаю по мелководью вверх по течению, ищу тебя взглядом. Я слышу вдалеке собачий лай, а может быть, сирену. Поскальзываюсь, падаю в грязь. Выползаю на берег через водоросли и бурелом, иду по кромке воды, ищу тебя. Слева густая дикая чаща леса. Справа – строгий орнамент ухоженных полей, длинные борозды сельскохозяйственных культур, закопанных в землю. Я вижу все. Я охвачена ликованием. Представляю тебя и твое великое приключение. Хочется завыть на луну.

Но потом я слышу леденящий душу крик.

Слышу его грудью, кожей, сердцем.

Я никогда не слышала ничего подобного и все же знаю – это моя ненаглядная дочь.

И вот я бегу, и поскальзываюсь в грязи, и листья мелькают, и меня выносит на открытое пространство, где я вижу тебя: ты зависла в воздухе – распластанная, безвольная. Сначала я ничего не понимаю. А потом замечаю сеть. Ты попалась в сеть, которую растянули, чтобы уберечь от птиц урожай. Вокруг тебя в сети запутались и погибли десятки мелких птиц. Ты в панике пытаешься высвободиться. Дергаешься так сильно, что висящие мертвые птички качаются и танцуют нелепый гротескный танец. Ты вспугнула мух. Тонкая нейлоновая леска врезается тебе в конечности, останавливает кровь. Ты очень напугана. Я пытаюсь тебя успокоить. Пытаюсь тебя распутать. Ш-ш-ш, Шуэтта. Ты изворачиваешься, отбиваешься от меня, запутываешься еще сильнее. Начинаем сначала. Я снова пытаюсь тебя успокоить. Пытаюсь отцепить тебя от сетки. Пытаюсь угомонить. На этот раз мне проще, потому что у тебя иссякли силы. Когда ты чувствуешь, что одна лапка на свободе, ты делаешь слепой выпад вперед, потому что испытываешь ужас. Я утешаю тебя – нежно, нежно. Я ласкаю тебя.

Я прижимаю тебя к груди, как младенца, – и ты наконец обращаешь на меня внимание.

Шуэтта, это я, твоя мама.

Теперь ты меня видишь. И успокаиваешься.

Ты затихаешь.

Ты позволяешь мне помочь тебе. Мы почти распутались.

Еще мгновение – и ты снова свободна.

На мой взгляд, ты не сильно поранилась, но тебя бьет дрожь.

Я глажу и ласкаю тебя.

– Я люблю тебя, Шуэтта. Теперь ты в безопасности.

Мы вместе медленно выдвигаемся к дому. Почти светло. Мы очень припозднились. Твой отец задом выгоняет машину с подъездной дорожки. Собирается на работу. Заметив нас, он выпрыгивает из машины. Держит телефон наготове. Звонит 911, чтобы за мной приехали жандармы. Ему никогда не понять. Я дрожу. Я потеряна. Он нас рассекретил. Бежит к нам навстречу.

– Шуэтта как-то выбралась из дома, – говорю я. – Я перепугалась и побежала за ней.

Все это нельзя назвать ложью, но и правдой тоже.

Я готовлюсь к его допросу.

– Тайни, ты сильно поранилась! – говорит муж.

Его голос искажен душевными муками, на лице читается страх.

– Я в порядке, – отвечаю я. – О ком стоит беспокоиться, так это о Шуэтте. Она испытала потрясение.

Он забирает тебя, совсем на тебя не глядя. Он смотрит только на меня. Он явно растерян. На самом деле с тобой все хорошо. Ты в безопасности, без серьезных повреждений. Это я вся липкая и в крови. Я испытываю такое облегчение, что опускаюсь на пешеходную дорожку. Твой отец присаживается рядом. Он снял свою белую накрахмаленную рубашку и теперь прижимает ее к моему лицу, чтобы остановить кровотечение.

Ты смотришь на меня мягким и ласковым взглядом, пока не приезжает скорая помощь.

Честно говоря, недавние события меня сильно подкосили. Уже несколько недель я принимаю антибиотики и болеутоляющие. Лицо чешется. Я часами и даже днями лежу на своем диванчике. Заглядывая в зеркало, я понимаю, что от нашей последней ночной охоты у меня останется стильный дуэльный шрам. Твой отец взял отпуск за свой счет, чтобы заботиться о нас с тобой. Он вызывает мне врача за врачом. Тебя я почти не вижу. Я чувствую, как на меня со всех сторон напирает зловещее облако. Я боюсь за тебя. Боюсь за себя. Наша волшебная жизнь, полная ночного ликования, начинает рассыпаться. Ничто не вечно под луной. Я знаю это по опыту. Днем я теперь глубже сплю благодаря болеутоляющим средствам, в мыслях стало темнее, я совершенно утратила ориентацию в пространстве, но вот сегодня я лежу на диванчике и уже собираюсь проснуться, и первый вопрос, который возникает у меня в голове, стоит мне взглянуть на тебя, таков: «Разве я с утра не одевала тебя в розовый спортивный костюмчик? Тогда почему теперь на тебе это парадно-выходное платье с цветочным узором?»