Совушка, стр. 31

Я смотрю и не могу отвести глаз.

Мама девочки замечает мой взгляд и спешно надевает на дочь кепку.

– О, благодарю тебя, мама, – говорит ей ребенок. – Спасибо за помощь. Такая мама, как ты, – лучшее, что случилось со мной в жизни, о да, огромное спасибо моей мамочке.

– Послушай, милая, – говорит твой отец. – Посмотри, что ждет нас в будущем. Спокойный ребенок. Счастливый ребенок.

Мы проходим вперед без очереди, потому что у нас ребенок, склонный к деструктивному поведению. Медсестра проводит нас в смотровую, большую часть которой занимает гигантский контейнер, приставленный к стене, на котором написано БОКС БИОЛОГИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ. Ты высвобождаешь лапку из одеяла и отрываешь контейнер от стены. На пол летит лавина зараженных шприцев. Мы быстро выходим из смотровой, пока ты полностью не освободилась от одеяла и не начала играть с грязными иглами. Снова оказавшись в приемной, мы видим мужчину, который не может быть никем, кроме самого доктора. Он выходит из другой двери. В свойственной его профессии манере человека, который все привык держать под контролем, он просит нас покинуть помещение, потому что орущий ребенок вызывает тревогу и обеспокоенность среди его пациентов. «Но как же наша консультация? – спрашивает твой отец. – Мы приехали аж из Сакраменто, все утро в пути. Вы наша последняя надежда, доктор Светило». Черты его лица необаятельно смягчаются. Вялым движением руки он приглашает нас в соседний кабинет, где по стенам развешаны дипломы в рамках, а еще стоит стеклянная ваза, полная леденцов. Ты постоянно принюхиваешься, Шуэтта, и благодаря этому я замечаю, что доктор пользуется одеколоном «Олд Спайс» и что тебе пора сменить подгузник. Великий доктор натягивает медицинские перчатки. Он жестом просит твоего отца уложить тебя на стальной стол. Я вот-вот заплачу. После того как твой отец освобождает тебя из плена одеяла, ты тут же вырываешься из его рук, и тебя рвет великому врачу на ботинки.

Великий врач смотрит на тебя так, будто ты тень на стене пещеры.

– Мамочка, мы поможем вашему сыну достичь колоссального прогресса, – говорит великий врач. – Вы все сами увидите. Результаты поражают воображение порой уже после первого сеанса. После одного-единственного посещения нашей клиники ваш сын будет спокойно сидеть и выполнять основные указания.

– Это дочь, – говорю я. – Ее зовут Шуэтта.

Ты начинаешь клевать ногу врача, пока тот благоразумно не прикрывает гениталии обеими руками.

– Папочка, помогите мне уложить вашего ребенка на кушетку, опля, – говорит врач.

Чтобы удержать тебя, нужны двое мужчин. Я не помогаю, потому что я на твоей стороне. Я хочу, чтобы ты царапала и кусала. Хочу, чтобы боролась и побеждала. Но в конце концов великому доктору удается прижать к столу твои маленькие ножки, а папе – широко раскрытые хрупкие ручки.

Заходит медсестра с огромным шприцем в руках.

– Что в этом шприце? – спрашиваю я.

– Не беспокойтесь, мамочка, – говорит врач. – В основном вода.

– Вода с чем?

– В основном без всего. Немного витамина Д. Чуть того, чуть сего. Совсем капелька производного бензисоксазола и производного пиразолил-алкил-пиперазина. О-хо-хо, эти названия химических соединений не так-то просто произнести, правда? Не переживайте. Совсем немного химии. Не беспокойтесь, мамочка. Все одобрено Управлением по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов. Не за что переживать. Все в рамках подготовки мозга к следующей стадии.

– Следующей стадии?

– Вы же ознакомились с информацией о моей процедуре, мамочка?

– Она одобрена Управлением по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов, – говорит твой отец. – Милая, не переживай. Перед нами ведущий мировой эксперт в области искусственного интеллекта.

– Прошу вас, мы предпочитаем использовать термин «синтетический интеллект», – поправляет его доктор. – В нем нет ничего искусственного. Но вы правы. После моей маленькой процедуры мозг вашего ребенка будет функционировать практически так же, как мозг любого другого ребенка.

Я начинаю понимать собственную роль в этой картине.

– А ну отдайте ее мне, чудовища! – кричу я.

Я с силой выхватываю тебя.

Я выношу тебя из кабинета и хлопаю дверью.

Ты перестала расти на шестидесяти шести сантиметрах и весишь меньше, чем ожидалось, потому что у тебя полые кости, но носить тебя на руках всегда было непросто, потому что ты не очень любишь сидеть на руках, разве что во время совместной охоты. В дневное же время ты полностью разбалансирована. В дневное время носить тебя на руках – все равно что удерживать стопку скользких поленьев. Однако на этот раз ты знаешь, что стоит на кону. Ты знаешь, что нам необходимо выбраться. Сегодня это вопрос жизни и смерти, совенок. Ты запускаешь свои длинные пальцы-палочки мне в волосы и не сопротивляешься, когда я уношу тебя из здания прямо в машину, потому что чувствуешь то же, что и я: мы бежим из района боевых действий.

К счастью, на улице нет ни одного бомбардировщика.

Мы сидим вдвоем в машине. Я бы увезла тебя отсюда, но ключи остались у твоего отца. Солнце бьет в закрытые окна, и вскоре нас изнутри очищает изнуряющей духотой. Я упорно смотрю в лобовое стекло, пока мой взгляд не натыкается на пару пальм в больших кадках на краю парковки, а когда я поднимаю глаза чуть выше, то различаю над пальмами в кадках грубое темное пространство нашего совместного будущего, которое задумчиво встает вдали.

Затем в поле зрения появляется торс твоего отца.

Он залезает в машину и хлопает дверью.

– Мне так стыдно, – говорит он. – Мне никогда в жизни не было так стыдно. С нас взяли полную оплату за консультацию, спасибо тебе большое. Тысячу сто баксов. Мы проделали такой длинный путь, оплатили тысячу сто баксов – и ради чего? Нужно было оставить тебя дома. Я мог бы и догадаться, что ты устроишь диверсию. Кажется, мне нельзя на тебя рассчитывать. Кажется, в этом вопросе я совершенно одинок.

Твой отец поворачивает ключ зажигания, и машина срывается с места.

– Ты чудовище, – говорит он.

Мы едем приблизительно час, и единственный звук в салоне нашей машины – это тихое сопение моей детки на заднем сиденье. Слава богу, она снова заснула. Это и понятно – столько впечатлений после посещения доктора Светила.

Я чувствую, как ярость мужа толчками надвигается на меня, в такт с биением вены на его правом виске.

– Я так устал, – говорит он. – Я на последнем издыхании. Я сыт по горло. И это после всего, что я сделал.

Он говорит это снова и снова, как короткую молитву, которую он повторяет по кругу. На самом деле он обращается не ко мне. Это очень интимный разговор с самим собой по дороге домой. Верхняя губа то и дело презрительно кривится от какой-то тайной мысли, и муж посмеивается про себя.

Через несколько минут он все же решает допустить меня в эту увлекательную беседу.

– Какого черта ты больше не играешь на виолончели? – ни с того ни с сего спрашивает он, а потом для веса ударяет кулаком по рулю.

– Не надо так громко. Ты разбудишь Шуэтту, – говорю я.

Теперь он дышит особенно интенсивно, раздувая ноздри.

– Ты от всего отказалась, да? – продолжает он. – Это так на тебя похоже, не так ли? Ты плевала на свою музыку. Плевала на меня! Плевала на нашу девочку!

Я могла бы рассказать ему, что моя виолончель лежит разбитая в щепки за запертой дверью моей студии, что крысы растащили ее струны, что теперь у меня деревянные пальцы, похожие на палочки, что покрытые оспинами и шрамами руки совсем ослабли. Могла бы рассказать, что у меня расстроены мысли, что сама идея о музыке – это воспоминание из давно забытого прошлого, спрятанного в ящике стола, потому что моя дочь заполняет собой каждый мой вздох и каждую секунду жизни.

Но я знаю: он задает мне совсем другой вопрос. Ему нет никакого дела до моей музыки. И никогда не было. Он перестал приходить на концерты сразу после нашей свадьбы, как будто их посещение с самого начала было не более чем частью ритуала ухаживания, который больше не требовалось соблюдать. Сейчас он злится на меня по какой-то другой причине.