Совушка, стр. 30

Мои надежды разбиты. Несколько дней муж не упоминал про прием у нового доктора, и мне стало казаться, что он немного успокоился. Но потом выяснилось, что он впал в состояние фуги, и весь страх и отвращение, которые он испытывал по отношению к своему ребенку-совенку, мгновенно утонули в нахлынувшей надежде. Теперь он сует мне в нос телефон.

– Посмотри на веб-сайт доктора Светила! Посмотри на эти фотографии! Посмотри на этих детей! – говорит он. – Им становится лучше! Они уже почти нормальные!

Я беру из его рук смартфон и изучаю снимки.

Все правда. На сайте много фотографий ребят-совят «до» и «после». Фотографии охватывают период в несколько лет. Я дотрагиваюсь до одного снимка: на нем малышка, сильнее всего похожая на мою собственную дочь. Совенок начинает улыбаться. Это первое человеческое прикосновение, которое бедняжка испытала за долгие годы. Я не успеваю опомниться, как падаю прямо внутрь этой фотографии. Твой отец кричит на меня с потолка. У него огромное лицо. Он словно попал внутрь колоссального «Джамботрона» размером в целый потолок. Твой отец в реалистичном цвете, но здесь, внутри фотографии, я черно-белая и зернистая, на мне корсет, а волосы убраны как у Вероники Лейк в классическом фильме времен Второй мировой войны «Сквозь горе, тоску и утраты». Я делаю вывод, что фотография, в которую я провалилась, как раз из той эпохи. Дальше я обнаруживаю, что нахожусь в каком-то медицинском учреждении, вероятно, в процедурной, рядом со мной медсестра, одетая в безупречную униформу с белым головным убором и белыми туфлями. Медсестра прижимает к стальному столу маленького ребенка-совенка, в этом же кабинете с нами находится врач, который держит наготове гигантский шприц прямо над грудной клеткой извивающегося совенка.

– А ну отдайте ее, чудовища! – ору я.

Стоит ли говорить, что они удивлены моему появлению.

Я вырываю из их рук совенка и прижимаю к себе. Я говорю ей: «О, моя милая, моя маленькая, я здесь, я наконец добралась, прости, что я так долго». Я выношу ее из процедурной и хлопаю дверью. За пределами больницы – зона военных действий. Над головой проносятся бомбардировщики В-17, сбрасывают на землю бомбы. Я слышу в небесах полную воодушевления третью часть «Патетической симфонии» Чайковского allegro molto vivace. Вдвоем мы с триумфом бежим по полю битвы и прячемся в заброшенном бункере до тех пор, пока бой не стихает и не становится безопасно.

– Меня бесит, когда ты вот так закрываешься, – говорит твой отец. – Терпеть не могу, когда уходишь в отключку. Нужно посмотреть в лицо фактам. Доктор Светило знает, как помочь нашей девочке.

В интересах твоего же отца я начинаю перечислять всех великих врачей, к которым он таскал тебя в последние несколько лет. Я напоминаю ему, какую травму каждый из них нанес тебе, какие виды насилия применял. Я приплетаю еще пару имен великих врачей, к которым на самом деле ты не ходила на прием. Просто проверяю, слушает ли он меня. Беттельхейм. Баумкеттер. Менгеле.

– Думаешь, это очень весело? – спрашивает он.

В его выражении лица обида и отчаяние.

– Кажется, по-твоему, это очень весело, – говорит он.

Он оставляет эти разговоры на неделю, после чего возвращается к ним. Я не сомневаюсь, он действует из добрых побуждений. Просто ему кажется, что он прав, а я – как раз наоборот, особенно когда дело касается воспитания ребенка-совенка – такого, как ты. Для твоего отца я – сундук, который необходимо открыть на пути к твоему спасению, и ему не очень-то важно, как он это сделает: найдет ключ или разнесет меня кувалдой.

– Что вообще с тобой такое? – говорит он. – Ты разве не веришь в научное знание?

– Я люблю своего ребенка, – отвечаю я. – А ты?

– Тебе кажется, что ты и только ты одна способна заботиться о нашей дочери, – говорит он. – Это как-то связано с твоим воспитанием? Тебя привлекает образ доминантной матери? Ты же чуть ее не убила, когда она только родилась, в первый же день. Как ты выхватила ее из инкубатора. Все произошло на глазах у моей матери. Она говорила, что испугалась за вас обеих. Испугалась, что ты убьешь нашу девочку и тебя арестуют за непредумышленное убийство.

И опять твой отец нашел сверло правильного диаметра, чтобы проникнуть ко мне в голову и избавить меня от всего, во что я верю.

– Ладно, давай попробуем так, – говорит он. – Давай узнаем мнение еще одного врача. Всего лишь одного. Подпиши вот здесь – и мы попробуем. Давай отвезем ее к этому новому врачу в Малибу. У меня хорошие предчувствия. Я прочитал исследование. Если этот великий врач не сможет помочь Шарлотте, мы возьмем паузу. Обещаю. Если на этот раз не сработает, поступим по-твоему. Давай попробуем всего один раз, милая. Пожалуйста.

Он смотрит на меня спокойно и рассудительно. Никак не могу понять, почему рассудительным в наших спорах всегда бывает он.

Затем он меняет тактику.

– Как представлю, что ты тогда натворила в роддоме, в день, когда она родилась, – говорит он. – Ты схватила ее и вытащила из инкубатора. Словно желала ей смерти.

Я ничего не отвечаю.

– Ты же хотела, чтобы она погибла, да? – говорит он. – И теперь скорее предпочтешь наблюдать за ее страданиями, чем дать надежду на лучшую жизнь. Это как-то связано с властью. Властью и материнством. Возможно, нужно было давно лишить тебя родительских прав.

У меня захватывает дух от такого бессовестного исторического ревизионизма.

Жаль, что у меня нет маленького ножичка для винограда.

Ткнула бы им ему в ухо.

– Прости, – говорит он. – Прости. Просто я в отчаянии. Так ужасно наблюдать ее мучения. Я не могу понять, как ты могла так быстро поставить крест на собственном ребенке. Может быть, попробовать не ставить на ней крест? Ты что, даже не пытаешься представить, что нашей девочке может стать лучше? Тебе это не по силам, милая? Ради нашей дочери?

Он плачет.

– Я не могу и дальше все делать сам, – говорит он. – Наша дочь заслуживает большего. Что с тобой такое?

Он продолжает угрожать, подольщаться, спорить и плакать, пока во мне не остается ни единой косточки, ни единой капли воли, и я оседаю на пол, в беспощадное болото вины и отчаяния.

– Хорошо, – говорю я. – Отвезем ее. Давай покажем нашего совенка твоему проклятому доктору Светилу.

– Ты знаешь, я не люблю, когда ты называешь Шарлотту совенком, – говорит он. – Такое впечатление, что ты не считаешь ее полноценным человеком. Как будто бы для тебя она недочеловек только потому, что у нее есть свои особенности.

Я отпускаю ситуацию.

6

В день, на который нам назначили прием у доктора Светила, твой отец пристегивает тебя к адаптированному специально для твоих потребностей автомобильному креслу и мы уезжаем. На часах три часа ночи. Мы едем из Сакраменто в Малибу на машине, хотя могли бы лететь самолетом, потому что, если ты закатишь истерику в салоне самолета, пилот совершит экстренную посадку, нас выпихнут на улицу, и мы останемся на взлетно-посадочной полосе посреди кукурузного поля. Ехать примерно шесть часов, если не будет пробок. Прием назначен на девять. Ты всю дорогу спишь, какое счастье, но стоит твоему отцу заехать на парковку больницы и заглушить мотор, как ты тут же открываешь глаза и, как обычно, начинаешь кричать и верещать. «Эй, милая, милая Шарлотта, успокойся, сейчас же успокойся, тише-тише, тихо, перестань», – говорит твой отец. Он пытается вынуть тебя из машины, но ты никуда не хочешь с ним идти. Начинается так хорошо знакомая мне битва между вами двумя. Мрачное побоище. Люди, которые проезжают мимо по бульвару, слышат твой крик. Они видят, как крупный мужчина пытается утихомирить ребенка, и это их беспокоит. Они начинают сигналить.

– Что вы делаете с ребенком? – кричат они из окон, проезжая мимо. – Оставьте в покое ребенка, психопаты!

Ты не привыкла сдаваться, моя девочка, но твой отец сильнее. После легкой рукопашной он умудряется туго завернуть тебя в одеяло, которое захватил с собой на случай, если понадобится полностью тебя обездвижить. Он спеленывает тебя очень туго, ты будто вся в сплошном гипсе. Выглядывает одно твое личико, чтобы ты могла дышать, а значит, и кричать. И ты кричишь без остановки, но все бесполезно. Твой отец кладет тебя на плечо и несет, как плотно скрученный ковер с орущим ребенком внутри. В лобби растут банановые деревья. Кабинет великого врача на одиннадцатом этаже. Мы садимся в лифт, и каждый раз, когда двери открываются на каком-нибудь очередном этаже, люди решают подождать следующего лифта. Приемная светила медицины заполнена детьми, которые тихонько сидят на коленях у мам. У всех на головах одинаковые кепочки с жестким козырьком. Когда одна девочка нечаянно стягивает кепку, я замечаю стальной проблеск, потому что с ее черепом соприкасается металлическая шапочка, яркая и сверкающая, как хромированная хлебница.