Совушка, стр. 29
Просит меня позвонить, когда все закончится.
Стоит нам выйти из машины, как рядом со мной материализуется та женщина в строгом синем костюме, и я думаю: «О да. Это сработает. Эта церковь изменит мою жизнь».
Лицо женщины излучает радость и благолепие.
– Добро пожаловать, добро пожаловать, – говорит женщина.
Не уверена, что она нас помнит. Однако, прежде чем я успеваю напомнить ей, что мы уже знакомы, к нам словно с небес спускается сонм других женщин, и они возвещают: «Хвала, хвала небесам, какая чудная малышка, какой ангелок». Ты выглядишь божественным творением, и проповедницы подтверждают эти слова. Женщины проводят нас внутрь через высокие дубовые двери. Они усаживают нас в первых рядах, рядом с другими матерями особых детей. Перед началом службы мы показываем друг другу свои раны и неровные шрамы, дотрагиваемся до полных печали грудей друг друга. Мне нравится компания других мам, у каждой из них свой особый ребенок. Эти женщины не станут винить меня за твои совиные истерики, не будут обращать внимание на то, как ты разбрасываешь кругом испражнения или отрыгиваешь погадки, или покусываешь апостольские послания, или поедаешь крошечных червяков, которых выковыриваешь из бороздок между досками деревянных скамей. Эти женщины – мои нежные сестры. Каждая из нас знает по опыту, что, производя на свет ребенка, мы соглашаемся на пожизненный террор со стороны собственного любимого чада, и все же мы, матери, способны это терпеть, потому что любим своих детей больше, чем самих себя, даже если дети только и ищут повода, чтобы шутя и смеясь разрушить нашу жизнь. Все мы одинаково трагичные фигуры. При этом ты, совенок, самый особый ребенок в этом зале, ты опережаешь всех с большим отрывом. Никто в подметки тебе не годится. Наверное, именно поэтому нас усадили на почетное место, в первый ряд по центру, где перед нами открывается лучший вид на гигантский витраж позади алтаря. Это стандартная современная трактовка воскрешения Христа с голубем в руке. Перед алтарем стоит гигантская крестильная купель, настолько глубокая, что в нее может с головой погрузиться взрослый человек, и это дает мне понять, что обряд крещения у этих людей в большом почете. Люди встают в очередь. Звучит орган. Органистка страдает сколиозом, и в очках для чтения ее глаза выглядят гигантскими.
Вступает хор:
Из тайной двери появляется пастор. Огромный, грудь как бочка, гулкий бас-баритон гремит как гром, с таким резонансом, что у меня звенит в ушах и по коже бегут мурашки.
– Давая пир, приглашай нищего, хромого, слепого, и снизойдет к тебе благословение, ибо не в силах они отплатить тебе, – гудит он, стоя за кафедрой.
За репликой следует ответ, как в респонсорном пении. Паства плачет и ликует. Паства поет и тихо созерцает. Паства дивится и празднует.
– «Примите, ешьте, это Тело мое», – говорит пастор, и на этих словах ты испытываешь такой прилив возбуждения, что всем телом устремляешься к пастору, и мне приходится скрепить руки в замок, чтобы удержать тебя на коленях. В конце концов ты успокаиваешься, развлекая себя поклевыванием моих пуговиц, и во мне теплится надежда на положительный исход. Возможно, у нас получится вписаться, Шуэтта. Возможно, ты найдешь себе друзей среди других особенных детей. Возможно, я найду подругу в одной из мам.
Наступает момент поднести тебя к алтарю для благословения. Пастор производит миропомазание. Пока он втирает масло тебе в голову, я слышу твои мысли так отчетливо, словно они произносятся вслух. Это настоящее чудо. Про себя ты говоришь: «Тепло и светло. Холодно и красно. Когти как снег. Я прыг, я дрыг, я чик-чирик. Нападу, полосну, умерщвлю». Твои мысли не всегда семантически прозрачны, но они наполняют меня радостью, потому что я впервые так ясно слышу то, что творится у тебя в голове, в последний раз такое случалось еще во время беременности, когда ты требовала замороженные куриные потроха. Еще чуть-чуть, и я поверю, что религия благотворно действует на нас обеих. Но потом вокруг нас собирается толпа прихожан, все начинают молиться вслух, прикладывая к тебе ладони, после чего хотят окунуть тебя в крестильную купель, и тогда твои мысли начинают мрачнеть и метаться, и вся сцена уже ощущается как чуждая, излишне интимная, и я снова в сомнениях.
В конце концов я отклоняю щедрое предложение крестить тебя.
После окончания службы мы все угощаемся вчерашними пончиками в продолговатой желтой комнате в цокольном этаже и пьем кофе, который разливают из большого кофейника. Ты притихла, ты на грани дремы. Я думаю, связано ли твое спокойствие с полученными этим утром благословениями, или это результат очень большой порции мышей-голышей, съеденных накануне. Одна из добрых женщин в синем костюме, которая приветствовала нас на тротуаре, теперь предлагает подвезти нас до дома. Весь день ты вела себя чрезвычайно смирно, к тому же на меня повлиял разговор о прощении Господнем, поэтому я решаюсь принять ее предложение. По дороге домой ты начинаешь испытывать раздражение из-за того, что женщина ведет машину слишком осторожно, потом тебя расстраивает то, как она тормозит посреди дороги без особых на то причин. После одного особенно резкого торможения ты так сильно клюешь меня в руку, что я ослабляю хватку. Я отпускаю тебя, и в тот же миг ты набрасываешься на добрую женщину, ты претендуешь на ее мягкие ткани. Несмотря на то что глаза женщины остаются целы и невредимы и тебе удается только слегка поцарапать ей висок, она слишком болезненно реагирует и поступает как совершенно дремучий человек: съезжает на обочину и высаживает нас из машины. Мне приходится звонить твоему отцу и просить забрать нас. Я не сомневаюсь, что, как только эта женщина донесет свою праздную и преувеличенную версию другим прихожанам, они перестанут приглашать нас на воскресную службу. Весь этот день, начиная с бурных выражений любви и горячих приветствий и заканчивая тем, что нас с тобой с позором высаживают из машины посреди дороги, наполняет меня цинизмом по отношению к религии, и я решаю никогда больше не верить предложениям дружбы и призывам принять тебя такой, какая ты есть, если для других это не более чем способ почувствовать себя хорошими, добродетельными людьми.
После неудачи с суровой любовью твой отец приходит в состоянии непрекращающегося исступления по поводу твоей судьбы. Ему кажется, что времени на твое спасение остается все меньше и меньше. Только за последние несколько месяцев он водил тебя на прием к доктору Лупрону, доктору 420, доктору Дезинфектору, доктору Транскраниальная Магнитная Стимуляция. Доктора, доктора, доктора, а за ними псевдодоктора, протодоктора и совсем-не-доктора – и все они осматривали тебя не по одному разу. Специалисты, суперспециалисты, так-называемые-специалисты, и каждый раз, когда я пытаюсь вмешаться, твой отец обвиняет меня в халатности, напоминает о моих ошибках, вдалбливает мне в голову свои идеи, пока я не свыкаюсь с ними.
За неделю до твоего шестилетия он рассказывает, что записался к прекрасному новому врачу, который открыл лечебный центр для детей-совят в Малибу.
– Почему он считается прекрасным врачом? – говорю я. – Какова его специальность?
Его ответ весьма туманен.
– Милая, я не уверен, что тебе нужно вникать во все тонкости работы доктора Светила, – небрежно бросает он. – Это крупнейший специалист в своей сфере. Ничего больше тебе знать необязательно. Его сфера – это уход за такими детьми, как наша дочь. Другими словами, он их нормализует. Это очень известный человек. Он печатается во всех медицинских журналах. Дети, которых он лечит, преображаются. Они начинают жить почти нормальной жизнью!