Совушка, стр. 28

Но твой отец совсем не рад. Он осунулся и ссутулился. В его глазах горит огонь маниакальной убежденности.

– Что с тобой творится? – спрашиваю я.

Он мягко улыбается.

– А что, если я скажу тебе, что врачи подошли вот настолько близко? – говорит он.

Он едва разводит большой и указательный палец, между ними узенькая щелка. Сколько лет подряд он показывает мне этот жест? Почти столько же, сколько является отцом.

– Для тебя ничего не значит, что врачи так близки к решению нашей проблемы, – говорит он и усмехается. – Ровно ноль. Ты бы спорила до хрипоты, даже если бы я сказал, что появился способ исправить нашу девочку и сделать так, чтобы она жила практически нормальной жизнью. Знаешь, мы же не всегда будем рядом, не всегда сможем о ней заботиться. Однажды мы с тобой умрем. Современная медицина ежедневно открывает способы помогать таким детям, как у нас, и однажды ты поймешь, насколько я был прав. Господи, дорогая, разве ты не мечтаешь о том дне, когда наша девочка сможет обнять нас? О дне, когда наша дочь сможет, наконец, сказать, что нас любит?

Он все время говорит: «Ей нужно научиться».

Тебе ничему не нужно учиться.

Это ему нужно учиться.

И настанет день, когда именно ты его научишь.

Теперь я каждый день после обеда вожу тебя на игровую площадку, заполняю время, которое раньше мы проводили вместе за музицированием. Сегодня я сижу на своем обычном месте, на скамейке, с которой открывается замечательный обзор, и я вижу, как ты лазаешь и играешь. Что мне еще делать? Только сидеть и смотреть, ведь бросила меня, твой отец в самом прямом смысле на дух меня не переносит, и инструментам, на которых мы так славно играли вместе, пришел мучительный конец. Довольно скоро я начинаю грезить наяву. С этой привычкой я пыталась покончить, став твоей мамой, потому что всякий раз, когда я перестаю за тобой следить, неизбежно наступает какая-нибудь критическая ситуация. Воздух влажен после ночного дождя, у меня под ногами лужа. Сегодня я в крайне переменчивом настроении, так всегда бывает, если я начинаю себя жалеть. В луже нет ничего особенного. Просто вода, которой некуда деться. Прямо как я, мне тоже некуда пойти. Но только посмотри, как красиво вода отражает свет, когда по небу плывут облака, а вот в лужу упал лист, он нежно покоится на поверхности воды, как маленькая лодочка, готовая унести странника к дальним берегам. Легкий ветерок морщит поверхность лужи, и листок вместе со странником отправляются в путь. Дальше я начинаю думать о том, сколько вокруг красоты, стоит только раскрыть глаза, она таится даже в замкнутых пространствах. Даже в моей герметичной жизни. Даже если бы я сейчас вросла в землю, прямо на этом месте, если бы у меня настолько одеревенела шея, что я не могла бы повернуть голову и смотрела бы исключительно в эту маленькую лужу, жизнь моя продолжала бы быть полной событий. Мне в голову приходили бы мысли. Я видела бы, как встает и заходит солнце, а затем луна.

Воздух так свеж после ночного дождя.

Я вдыхаю и выдыхаю, довольная тем, что есть.

Минутная рассеянность, но этого достаточно. Я слышу крик. Сразу понимаю, что он как-то связан с тобой, что стоило мне отвлечься от своей единственной задачи, то есть от приглядывания за тобой, как тут же что-то стряслось. Еще не повернувшись, я знаю, что ты обратила на себя внимание людей-псов и что они собираются пойти на тебя с палками и камнями – о, милая моя! – мое тело реагирует мгновенно, и я бегу к тебе на помощь.

Как я ошибаюсь.

Ты сидишь на самом верху игрового комплекса, высоко-высоко, ты вцепилась в перекладину, и урчишь от радости, и улыбаешься бурлящей под тобой жизни.

На землю упал маленький мальчик. Он лежит на спине посреди площадки и не двигается.

– Я ничего не чувствую, – повторяет мальчик слабым блеющим голосом.

Никто не видел, что произошло.

Женщина, очевидно его мама, склонилась над ним и причитает.

– Не трогайте ребенка! – раздается в толпе сердобольный крик. – Я врач! Позвольте мне его осмотреть!

Назойливые крики врача спугнули тебя с высокой перекладины, и вот ты уже ковыляешь в направлении нашей любимой скамейки. Я беру тебя на руки, усаживаю на колени. Через несколько минут рядом с нами присаживается незнакомая женщина. Она одета в строгий синий костюм. Кажется, ей, как и нам, приятно наблюдать бурление жизни на площадке. «Ты что-нибудь чувствуешь, мальчик? – спрашивает врач и щипает мальчика за пальцы ног. – А сейчас?» Мама пострадавшего ребенка безутешно плачет, ее рыдания порождают такой переполох, что ты начинаешь вопить, моя малышка, и я не успеваю опомниться, как эта женщина в синем костюме, что сидит рядом с нами на скамейке, подхватывает тебя на руки и начинает покачивать у себя на колене.

– Прекратите, прошу. Отдайте ее мне, – говорю я.

Я боюсь, ты можешь что-то с ней сделать.

Но подумать только: ты перестала кричать в щедрых объятиях этой женщины. Так быстро ты не успокаивалась с тех пор, как я впервые скормила тебе мышку. Я впадаю в еще большее изумление, когда эта незнакомая женщина начинает тебя хвалить.

«Слава Господу», говорит она, и «Мамочка, есть в этом ребенке святость и совершенство», а также «Как вам повезло быть ее мамой» и «Я вижу, этого ребенка поцеловал сам Господь».

С любовью и сочувствием она смотрит в твои желтые, круглые, как блюдца, глаза, пока ты тихонько посасываешь коготок.

Ты одариваешь ее своей редкой улыбкой.

– Вы должны прийти к нам на воскресную службу, – говорит женщина в синем костюме. – И привести с собой свою крошку. Наш пастор благословит ее. Приходите в это воскресенье, если сможете. С вашего согласия мы даже можем ее покрестить.

С горечью я делаю вывод, что доброта этой женщины, скорее всего, объясняется корыстной целью – стремлением спасать души человеческие.

– Я хочу познакомить вас с нашим пастором, – говорит проповедница.

Сначала она отдает мне тебя, а потом достает из нагрудного кармана листовку и протягивает мне.

– Наш пастор – добрый человек, – говорит она. – Он вам понравится. Там вы познакомитесь с другими мамами.

В моем сердце миллион вопросов.

Возможно, тебя одной мне должно быть достаточно, Шуэтта, но я одинока. Такой вот факт обо мне. Несмотря на то что мои последние отношения закончились слезами и кровью, я продолжаю думать о том, как хорошо было бы иметь подругу. Эта новая подруга вовсе не обязательно должна быть музыкантшей или даже . Меня вполне устроила бы партнерша по карточным играм, например по кункену. Или вообще любая другая подруга. Я теперь часто вспоминаю проповедницу в строгом синем костюме, ту, которую мы встретили на днях в парке. Вспоминаю, как она качала тебя на колене, а ты не противилась. Что, если я смогу найти себе подругу у нее в церкви? Верующие считают, что Бог любит всех людей одинаково. Что, если они посчитают, что и тебя, совенок, Бог любит так же, как всех людей? Я решаю, не будет ничего плохого в том, чтобы съездить туда воскресным утром, увидеть все своими глазами.

Ты так исколошматила салон моей машины, что водить ее больше невозможно, но я уговариваю твоего отца отвезти нас в церковь, пообещав держать тебя на коленях. Всю дорогу я успокаиваю тебя, как могу. Мне так хочется, чтобы ты произвела приятное впечатление на этих людей, чтобы они снова пригласили нас к себе. Муж не видит беды в том, что мы едем в церковь, потому что не имеет представления о силе человеческой веры. Во всем, что касается Бога, он крайне высокомерный скептик. По дороге он скороговоркой барабанит свое бла-бла-бла, не снимая медицинской маски, поглощающей запах. Побочный эффект этого бла-бла-бла в том, что его голос развлекает и отвлекает тебя, сдерживая твои выпады.

Наконец твой отец высаживает нас на тротуар.