Совушка, стр. 26

Их этот аргумент не убеждает.

– Дети травмированы, – говорят они. – Они еще слишком маленькие, чтобы понимать, откуда берется мясо у них в тарелках.

Повнимательнее посмотрев на тушки цыплят, я отчетливо понимаю, что ты не имеешь к их смерти никакого отношения, и сообщаю об этом школьному руководству. Цыплята лежат липкой кучей. Ты убила бы их совсем иначе, аккуратно чиркнув по горлу острым коготком, а на этих тельцах не видно рассечений. А еще ты наверняка проглотила бы нескольких малышей, а эти все наперечет и в наличии.

– А что, если, – говорю я, – это кто-то из ваших детей-псов в порыве чувственной экзальтации схватил по очереди этих теплых и мягких цыплят, пока те еще были живы, и, едва ли осознавая, что перед ним живые существа, зажал их в кулаке и сдавливал до тех пор, пока сквозь пальцы не полезли кровь и мясо, как теплый пластилин «Плей-До»?

– Нет, – говорят они. – Это невозможно. Это за пределами вообразимого.

– Дети-псы могут проявлять жестокость как бы ненароком, это простой факт, – напоминаю я. – Вспомните, как это было приятно – сжимать в кулаке мягкие теплые комочки, тогда давно, когда вы еще не знали, откуда в тарелке появляется мясо. Нельзя винить ребенка за желание исследовать мир тактильно. Несправедливо злиться на него за подобную ошибку.

– Жестокое обращение с животными – первый признак серьезных психологических проблем, – говорят они. – Не хотелось бы пугать вас, но мы на вашем месте давно пришли бы в ужас.

Именно от такого узкого предрассудочного мышления я всю жизнь и пытаюсь оградить тебя, Шуэтта. Честно говоря, я рада, что правда об этой школе вскрылась так быстро и тебе больше не придется провести ни дня в ее душных стенах.

Я не то чтобы против школьного обучения, Шуэтта, я не сопротивлялась бы, если бы нам удалось найти школу, в которой приняли бы тебя такой, какая ты есть. Иногда я смотрю на тебя и вижу, что ты одинока и потеряна. Иногда мне очень хочется, чтобы у тебя появилась подружка, способная тебя понять и полюбить. У меня когда-то была такая подружка. Но ничто не длится вечно, так ведь? Даже самая крепкая дружба. Даже самая чистая любовь. В моей жизни крепчайшая дружба – и чистейшая любовь – закончилась очень резко, не оставив шанса попрощаться. Широким шагом приблизился ко мне и наступил тот день моего детства, когда мы с моей милой совой-подружкой побежали вместе через марево, и ветки хлестали нас по рукам и лицам. Деревья проносились мимо, потрескивал воздух. Много дней лил дождь, но тем утром небо прояснилось и воздух наполнился влажной новой жизнью. Кажется, я никогда еще не чувствовала себя такой счастливой. Мы с подругой подбежали к полю, после дождя поросшему свежей травой. Когда легкий ветерок пробегал по траве, казалось, что перед нами волнуется море; когда он же пробегал по нашим лицам, мы ощущали себя древними воительницами. Трава так и манила, и, не говоря ни слова, мы упали в нее спинами. Над головой носились птички. Из влажной земли прорастали вверх маленькие призрачные корешки. Гусеницы и мокрицы скользили между пальцев. Никто на целом свете не знал, где мы. И не было ничего лучше этого чувства.

Моя сова-подружка дотронулась до моей руки. Наши пальцы волшебным образом переплелись. Спокойствие, воцарившееся между нами, казалось до ужаса хрупким. Я боялась пошевелиться.

Через несколько мгновений подруга забралась на меня, как бы резвясь и шутя. Я оказалась под ней. Она была сверху. Наши тела прижались друг к другу, как ладони во время молитвы. Высокие травы покачивались и танцевали вокруг нас. Я была так счастлива. Я чувствовала, что ее сердце стучит в такт с моим. Она подняла голову, мы посмотрели друг другу в глаза. Она была совсем близко. Наверное, именно тогда я впервые заметила, что у нее нет носа. Сова поцеловала меня. Поцеловала еще раз. Ее поцелуи были как вопросы. Разве мне не хотелось, чтобы она меня целовала? Нет, кажется, хотелось, но мне было страшно. Мне нравилось ощущение ее пернатой груди, прижимающейся к моей обнаженной коже. Но я только что увидела, я правда впервые в жизни обратила внимание на то, что у нее нет носа. Я услышала в ушах голос своего отца, он орал: «Вот кем ты вырастешь, Тайни, если не будешь мне подчиняться! Ты вырастешь чудовищем, как твоя мать!» Я так смутилась, услышав голос отца, который уже давно не беспокоил меня, что оттолкнула мою сову-подружку и поднялась на ноги. Я рассмеялась и стряхнула с себя траву.

– Я проголодалась, – сказала я. – Пойдем домой.

Начиная с того дня жизнь в мареве стала ощущаться совершенно по-другому. Сначала дело было в мелочах. Я заметила, что всегда хожу босиком, что у меня растрескалась кожа. Привкус свежей крови, который когда-то так приятно меня будоражил, набил оскомину. Сова-подружка начала раздражать. День ото дня ее голос становился все грубее, лицо – все отвратительнее, нескладная громоздкая фигура все сильнее меня подавляла. Подруга заметила изменения в моем поведении, но еще не догадывалась, как переменились мои чувства. Она знала одно: я томлюсь от тоски. Я начала избегать ее и проводить больше времени наедине с собой. Однажды я ушла бродить одна и вскоре оказалась очень близко к границе марева и зарева. В моей голове стали проноситься счастливые картины жизни в старом доме. Я представляла наш дом, только перекрашенный: помню, что вместо грязно-желтых стены стали жизнерадостного цвета солнца, а ставни в моем воображении приобрели королевский синий оттенок. Во дворе обильно цвели фиолетовые флоксы и желтые хризантемы. Вокруг дома все было чисто и аккуратно, а еще меня ждала младшая сестренка, которой раньше не было. Она прыгала на скакалке во дворе: где-то вдвое младше меня, симпатичное платьице, и волосы так гладко причесаны и так блестят, словно передо мной медная плевательница. «Мамочка! Папочка! Сестра вернулась!» – кричала она, и наши родители, давно уже помирившиеся, выбежали из дома на улицу, заливаясь слезами. Внезапно грезы о будущем так поглотили меня и подарили мне столько счастья, что я взяла и перешагнула границу. В то же мгновение меня словно громом поразило. Я начисто забыла, что второй мир полон таких цветовых водоворотов, такого нескончаемого света. В остальном же все казалось совсем незнакомым. Вдоль улиц стояли высокие стеклянные здания, отражавшиеся друг у друга в окнах, по тротуарам ходили толпы посетителей магазинов. Мой старый район снесли и сровняли с землей. Все здесь были мне чужими. Свет и суета быстро начали меня пугать, и, прежде чем я успела напомнить себе, кто я такая и что за любящие существа ждут меня дома в мареве, учтивый рыцарь выехал верхом на лошади из каньона между зданиями и сказал: «Птичка, пойдем со мной, мы будем жить вместе и любить друг друга, ведь ты нуждаешься в помощи, а я нуждаюсь в маленькой женушке».

И увез меня с собой.

Твой отец не из тех, кто умеет проигрывать, поэтому он находит для тебя еще одну школу, в которой ты совершаешь такой неожиданный поступок, что директор вызывает жандармов. Снова мне дают отрезвляющую пощечину, чтобы я осознала, как жестока реальность и как остро реагируют другие на детей, чем-то отличающихся от основной массы. Добравшись до школы, я вижу: ты лежишь в крошечных пластиковых наручниках, а жандарм прижимает тебя к полу, поставив на грудь колено. Я указываю ему на твои размеры: рост сантиметров шестьдесят и вес не больше двух килограммов – и все из-за твоих полых костей. Ты еще практически младенец. Ты еще буквально в подгузниках. Он соглашается отдать тебя мне, чтобы я забрала тебя домой, вместо того чтобы арестовывать и увозить в своем полицейском фургоне. На следующий день меня вызывают обратно в школу, чтобы подписать какие-то бумаги. Я беру тебя с собой, совенок, чтобы напомнить им, что ты, как и любой другой ребенок, заслуживаешь понимания. Директриса, прежде исполненная такого оптимизма, не смотрит нам в глаза. Вместо этого она рассматривает коллекционные фигурки «Бини Бэйбис» у себя на столе.