Совушка, стр. 25

Я даже не знаю. По-моему, ты совершенно социализированный совенок. Научившись не извиняться перед другими людьми за твое подчас неожиданное поведение, я начала понимать, как важно уважать твои природные инстинкты. Я научила тебя без стеснения выражать свое отношение к самым разным вещам, хотя именно это часто запрещают делать девочкам. Ты можешь открыто выражать свое мнение и отношение где угодно. В общественных туалетах. Когда на твое лицо падает незнакомая тень. Если во рту случайно оказывается камешек и ты его прикусываешь. Однажды ты перевернула вверх дном целый магазин электроинструментов. Были случаи учинения погрома на книжных полках в библиотеке. Порой в супермаркете ты скидываешь на пол банки консервов. У тебя диапазон старого церковного органа, голос скатывается вниз от высокого сопрано до гортанного баритона, и иногда ты завываешь из одной октавы в другую, вверх-вниз, снова и снова, и это раздирающий душу в клочья крик. В конце истерики ты обычно теряешь всю энергию и внезапно засыпаешь, величественно и неподвижно, словно впадаешь в кататонический ступор.

После одной особенно памятной сцены, когда ты уже заснула и лежишь, тихонько вздыхая, а я убираю с пола стекло и клубничное варенье и оттираю испражнения со стен, твой отец снова заводит пластинку про спецшколу.

– Для таких детей, как Шарлотта, существует много замечательных школ, – говорит он. – Стоят прилично, но мои родители готовы помочь. Разве тебя не беспокоят эти эмоциональные вспышки? Не может же наша девочка до конца жизни вести себя как дикое животное.

Возможно, он прав. Но в этом-то вся загвоздка, совенок. Твой отец хочет тебя починить, а я хочу, чтобы мы любили тебя такую, какая ты есть. Однако я должна проявить сочувствие и к его точке зрения, ведь я храню от него наши с тобой секреты. Я так и не рассказала ему про тот случай с Орешком, которого ты проглотила в блаженном экстазе хищника. Так и не призналась, что случилось с тем маленьким безымянным терапевтическим щенком. Я никогда не делилась с твоим отцом, как яростно поддерживаю твою истинную природу – даже если то, что ты вытворяешь, выглядит странно, пугает людей или заставляет их отводить взгляд. Твоя жизнь – это каждый день с бесшабашной радостью размазывать по стенам испражнения, едва проснувшись после дневного сна. Твоя жизнь – это то и дело глотать несъедобные предметы, бесконечно ездить в больницу скорой помощи, где из твоего кишечника достают монеты и булавки. Это жизнь, где люди смотрят на тебя с отвращением, только тебе нет дела до их чувств, ведь ты смеешься, ты счастлива вызывать в них отвращение. Не будем также забывать, как ты широкими жестами смахиваешь с полок в супермаркете консервные банки и коробки, как стонешь от удовольствия, когда тебе удается свалить гору арбузов в проход и слушать, как те разбиваются об пол с глухим влажным стуком.

– Послушай! Разве ты не слышишь? – шепчу я твоему отцу в один из тех редких вечеров, когда мы втроем прогуливаемся в сгущающихся сумерках. Ты выводишь нежные трели, сидя в адаптированной специально для тебя детской коляске. Из-за деревьев раздаются тихие птичьи арии сопрано и альтовый речитатив мелких млекопитающих. Всякая живность выныривает к нам навстречу из вечерних сумерек, они дергают нас за волосы и скрываются во мгле.

– Что? Я ничего не слышу, – бормочет он.

Он во власти размышлений о том, что ты вовсе не тот ребенок, которого он себе представлял.

Как жаль, что у меня нет способа донести до него свою мысль.

– Ты правда не слышишь? – спрашиваю я. – Это особенный звук. Его производит Шуэтта, когда счастлива. Он окружает нас. Прямо сейчас он витает вокруг. Так происходит все время. Разве не бывало с тобой, что ты сидишь в тишине или гуляешь, как сейчас, и вдруг воздух вокруг начинает вибрировать, а потом из ниоткуда вдруг возникает тихая песня? Может быть, ты знаешь, о чем я говорю. Ты сидишь в лесу или в парке, возможно, в легкой тени, на бревне или на скамье. Вокруг абсолютная тишина. Рокот транспорта если и слышен, то очень вдалеке. Ты совсем ни о чем не думаешь. Сидишь так долго и неподвижно, что в конечном счете весь мир начинает звучать иначе. Птицы перекликаются как-то по-новому, потому что забывают о присутствии человека, пристроившегося в водовороте их голосов. Насекомые шуршат совсем иначе. И потом, именно в этот момент, ты краем глаза замечаешь какое-то движение, оборачиваешься и встречаешься с ним взглядом.

– Встречаешься взглядом с кем?

– С диким зверьком на воле. С кроликом. Белкой. Змеей. Любовницей. Своим ребенком. Неважно. Может быть, с ящерицей. Или птицей. Допустим, с совой.

– О чем ты говоришь? – спрашивает он.

– Я говорю о нашей девочке. Пытаюсь сказать, что она уже совершенна. Она маленькая идеальная жительница этого мира. Ей не обязательно меняться ради того, чтобы ты ее полюбил. Нужно просто, чтобы ты достаточное время посидел в тишине и спокойствии – и тогда ты ее увидишь. Я желаю тебе увидеть ее так, как вижу ее я.

Он молчит. Он думает. У меня сердце выпрыгивает из груди. Может быть, именно сегодня он начнет тебя понимать. Может быть, лицо моего мужа сейчас озарится глубочайшей отцовской любовью, и тогда мы втроем станем идеальной семьей – о, как я об этом мечтаю!

– Наша девочка не животное, – хрипло говорит он. – Терпеть не могу, когда ты вот так ставишь на ней крест. Терпеть не могу твои нелепые истории про нее. Она заслуживает нормальной жизни.

Твоему отцу оказывается непросто найти спецшколу, которая согласилась бы принять тебя в свои стены. Возможно, это вообще невозможно. Иногда ему кажется, что он нашел прекрасный вариант, и тогда он заполняет документы, оплачивает все необходимые взносы, подписывает все нужные формы, но стоит другим родителям услышать о том, что наш совенок переходит в их школу, как они тут же объединяются и заявляют: «Мы боимся этого ребенка. Мы вообще не уверены, что это ребенок. Если вы пустите этого ребенка в школу, мы будем вынуждены забрать из нее своих детей». Несмотря на то, что ты обычно не подчиняешься авторитетам, Шуэтта, причинить вред ребенку ты не способна. Не думаю, что ты когда-нибудь сделала бы это. Но все карты все равно в руках у школы. Твоему отцу не удается уговорить ни одного директора принять тебя в ряды учеников.

Ровно тогда, когда он готов отказаться от своей идеи, ему попадается школа, директор которой соглашается дать тебе шанс. После стольких отказов мы чувствуем себя так, словно выиграли в лотерею. Твой отец отрывает меня от земли и кружит, как раньше. На секунду я возвращаюсь в те времена, когда мы еще не были родителями, когда порой сходились во взглядах. Школа находится всего в четырех милях от дома, несколько минут езды. На директрисе платье с цветочным узором, подчеркивающее ее огромную умиротворяющую грудь. Очки разбиты и заклеены изолентой на переносице, потому что ученики ее школы постоянно стягивают их и швыряют на пол. Своим добродушием эта женщина напоминает мне милого доктора Наливайко. Вслед за твоим отцом я начинаю представлять, как ты найдешь друзей, как научишься обуздывать свои сиюминутные желания, как в будущем у тебя появятся возможности, выходящие за границы тех, что свойственны сверххищникам.

Ну что же. Я еще не успела отъехать от школы, как они звонят и просят забрать тебя, потому что тебя уже исключили. Директриса рассказывает, что ты убила только что вылупившихся в кабинете цыплят, всеобщих любимцев, которых принесли в школу в виде яиц и двадцать один день держали в инкубаторе в рамках школьного проекта.

– Дети любили этих цыплят, – говорят все. – А теперь посмотрите, что с ними стало.

Гору окровавленных тушек они оставили на полу – специально, чтобы я посмотрела.

Во мне мгновенно активизируются защитные рефлексы, потому что я твоя мама и я люблю тебя.

– А в чем проблема? – говорю я. – Этих цыплят растят на убой. Они родились, чтобы попасть на стол к человеку.