Совушка, стр. 23

Но, к своему несчастью, она медлит, потому что хочет, чтобы я ее простила, , .

Ты в то утро выбилась из режима, Шуэтта. Такое иногда случается. А еще именно в тот день по случайности ты наконец поняла, как работает щеколда на двери в детской. Я понимаю, что ты освоила этот навык, когда слышу, как ты ковыляешь по коридору в нашем направлении: цап-царап, цап-царап. Ты передвигаешься так быстро. С таким звуком, будто к нам приближается стадо буйволов-карателей. Моя гостья широко раскрывает глаза. Она чувствует надвигающуюся опасность, но приросла к полу и не может пошевелиться, как замирают на месте зверьки небольшого размера, прежде чем им сломает шею хищник. Она плохо тебя знает. Когда она заходит ко мне, ты обычно спишь. Она едва знакома с твоими когтями и твоими талантами. Она не понимает, что за звук доносится из коридора. Ты врываешься в комнату. Ты услышала холодную ярость в моем голосе, совенок? Поэтому ты с такой жестокостью накидываешься на нее? По траектории твоего компактного тела она понимает, что ты метишь в глаза, но в последний момент ты переворачиваешься в воздухе и нацеливаешься ей в живот, и наносишь удар клювом, чиркаешь коготком. Ты вспарываешь ей живот. Нет, это преувеличение. Ее внутренности не вываливаются наружу. Ей повезло, что она сегодня в своей хитрой кожаной куртке. И все равно кровь бодрыми толчками хлещет из дыры в куртке и алой лентой ложится на диван между подушками.

Я неотрывно смотрю на ее сердцебиение, ставшее видимым благодаря пульсации крови.

Кажется, она на мгновение отключается.

А потом приходит в себя. Она смотрит на свою рану и воет.

Ты помнишь, что произошло дальше, моя дорогая? Помнишь, как моя отвергла наше предложение довезти ее до больницы? Начался дождь. Я побежала за ней, наблюдая, как ее мотает по улице в электромобиле. Ее мотало до самого поворота. По безумным дергающимся движениям вперед-назад я сделала вывод, что она держит одну руку на руле, а второй прижимает рану на животе, чтобы внутренности не вывалились наружу. Когда машина скрывается за поворотом, я бегу обратно домой, присматривать за тобой. Я нахожу тебя в уголке, ты вся дрожишь. До самого вечера мы сидим обнявшись, слушаем, как дождь стучит по крыше, и ждем, что придут жандармы и арестуют нас. «Вот и все», – думаю я. Это день, когда я окончательно и бесповоротно становлюсь твоей мамой, я буду любить и защищать тебя до самой смерти, если это однажды понадобится.

Должно быть, в тот день в городе из-за дождя произошло много автомобильных аварий, потому что в воздухе висят тревожные сирены, они появляются одна за другой и становятся все ближе и громче. Сирены звучат так громко, что мы больше не сомневаемся: жандармы в любую минуту начнут взламывать дверь с целью арестовать нас, – но сирены внезапно быстро изменяют частоту и громкость, а потом и вовсе теряются вдали. Стемнело, все это время мы сидели не двигаясь. Мы наблюдали за рисунком дождевых капель на окне, который изменялся каждый раз, когда мимо проезжала машина с включенными фарами. И все же никто так и не пришел арестовать нас. Дождь продолжался. Мы слышали, как с работы в полной темноте вернулся твой отец. Слышали, как он устало плетется по лужам на подъездной дорожке и прямиком в комнату над гаражом. Домой он не заглянул. Мы сидели без света. Наверное, он решил, что мы спим. Всю ночь до самого утра я тебя обнимала, а ты не сопротивлялась. Мы так и не заснули, так и не шевельнулись. Ты прижималась ко мне, переполненная силой твоих собственных инстинктов. Я не знала, как тебя успокоить. Я тебя боялась, но в то же время хотела стать для тебя убежищем. Вскоре все кости и мышцы в моем теле пульсировали от боли, это ощущалось как наказание. Всю ночь до самого утра я сидела и винила во всем себя. К утру уверенность в том, что я способна быть твоей матерью, иссякла. Это я выводила тебя на ночную охоту. Это я подгоняла тебя, давала тебе возможность тренироваться в смертоносном нападении. Я была так в себе уверена, не сомневалась, что ты нуждаешься в моей поддержке в деле становления собой. Я распаляла твою жестокость вместо того, чтобы учить тебя обуздывать ее. Из-за меня, из-за того, что я развивала твои таланты, ты без зазрения совести вспорола живот своей беременной тете. Я не занялась твоим воспитанием после того случая с Орешком. Вместо этого я только хвалила тебя. Покупала мышей-голышей и подавала тебе на тарелочке, повернув их к тебе крошечными жалкими мордочками.

Я совсем не научила тебя тому, как жить в этом мире, как быть хорошей девочкой.

Я была ужасной мамой.

Но стоило мне прийти к последнему мрачному выводу, еще одна мысль сделала в голове гармонический оборот. Она-то и остановила шумную волну моего самобичевания.

Я услышала собственный голос:

– Какая мама не стала бы поощрять природные таланты своего ребенка? Разве не этим должны заниматься мамы?

Я задумалась.

И решила, что, наверное, мне нужно было привить тебе чувство меры. И каплю человеческой эмпатии.

Мне нужно было доступно объяснить тебе, что путь насилия – это далеко не всегда верный путь.

Но в этот момент еще один голос в голове прервал мои размышления: «Подожди-ка, Тайни! Разве не будет в жизни твоего совенка ситуаций, когда ей понадобится защищаться от людей-псов? Ты на самом деле хочешь заглушить в ней этот инстинкт выживания и научить ее видеть оттенки в мире, где она будет окружена людьми, видящими все исключительно в черно-белом свете? Теми, кто будет смотреть на твою девочку и видеть в ней чудовище? В мире полно людей, которые первым делом захотят пристрелить ее на месте или в лучшем случае повести себя более гуманно и усыпить. В конце концов, на свете есть и те, кто считает, что хороший совенок – мертвый совенок, так и что, ты действительно хочешь, чтобы твоя девочка легла и приняла все как есть, когда они придут по ее душу?»

Всю ночь моя голова спорила с самой собой.

Пришло утро. А жандармы не пришли.

Я начала думать, что моя и не собиралась никому рассказывать о том, как ты вскрыла ее, словно спелое манго.

Может быть, рана в ее животе была не такой серьезной, какой показалась с виду.

А может быть, она боялась, что, если кому-нибудь расскажет, люди начнут удивляться, что она вообще делала у меня в доме, и тогда вся грязная история вывалится наружу, как вывалились бы наружу петли ее кишечника, не окажись на ней кожаной куртки.

Может быть, нам с тобой не угрожает опасность.

Насчет же того, как быть твоей мамой, я по-прежнему не имела представления. Все мои мысли давно сводились исключительно к череде ужасных повторяющихся прогнозов: а если? а вдруг? Что, если тебя арестуют? Что, если полицейский выстрелит тебе в спину? Что, если тебе купируют крылья? Что, если служба опеки заберет тебя, решив, что я плохая мать, потому что кормила тебя сырым мясом грызунов и поощряла охоту на змей в кухне?

Что, если они решат, что я сама представляю опасность для моего собственного ребенка, и увезут меня?

Что, если ты убила мою секретную любовницу, и теперь она лежит в канаве с выпущенными кишками, и ее поедают стервятники, и только поэтому к нам не приехали жандармы?

Потом оказывается, что твоя тетя выжила. Едва-едва, но выжила. Она потеряла много крови и чуть не потеряла ребенка, но в конце концов она осталась в живых.

Она никому не рассказывает про твое нападение. Никому не рассказывает про нас. Вместо этого она сочиняет историю про неизвестное лицо, совершившее нападение. В семье никто не верит ее истории, потому что она известная выдумщица. Вскоре разносится слух, что на этот раз, узнав о беременности, тайная абортница так взбесилась, что попыталась вырезать из себя ребенка ножичком для винограда. Ложь так страшна, что никто в семье всерьез в это не верит, но история очень складная, так что они продолжают рассказывать ее друг другу, пока она почти не превращается в правду.