Совушка, стр. 22

Перья на твоей шее топорщатся.

Сегодня ты выследила и поймала молодого гофера на заднем дворе, но не сумела точно рассчитать время. Сначала ты его только ранила. Сломала маленькие задние ножки. Тогда он попытался отползти в безопасную нору поблизости, хватаясь за землю и траву передними лапками и подтягивая тело. Ты прыгала следом, счастливая до исступления, клевала ему бока, пока наружу не полезли внутренности. Бедное животное все еще боролось за жизнь, пыталось добраться до ближайшей норы. Без малейшего зазрения совести ты мучила очередное живое существо. Я не вмешивалась, не хотела преподавать тебе дурной урок, но меня это зрелище буквально вывернуло наизнанку, меня потрясло полное отсутствие в тебе сострадания. Мне пришлось много раз напомнить себе, что совы – существа несоциальные. Ты прирожденная хищница. Мне необходимо подавить в себе то и дело возникающее псовое мышление и почаще напоминать себе, что для того, чтобы стать лучшим в мире совенком, тебе не обязательно учиться сострадать. Тебе нужно воспитывать в себе безжалостную, одинокую силу.

Это все, что мне оставалось делать, чтобы не вмешаться и не избавить бедного гофера от страданий.

Теперь, когда ты начала самостоятельно питаться, я провожу тщательную инвентаризацию запасов пищи у нас дома. Вчера я насчитала семьдесят три тупайи, двести двадцать мышей и одиннадцать крыс. Я нарочно не даю популяции крыс расти, потому что в противном случае крысы тут же начали бы охотиться на более мелких грызунов. В этом вопросе мне помогает паста из крахмала и стрихнина, которую я намазываю на стены в нескольких сантиметрах от плинтуса, там, докуда не могут добраться мышки и тупайи. Среди жильцов дома есть еще пара полевок, которые гнездятся под ступенькой крыльца. Их я тоже инвентаризую. Они только что произвели на свет потомство, свой первый в жизни выводок мышат. Я слышу писк из-под пола, они тихонько плачут, но их я в свои подсчеты не включаю, потому что новорожденных полевок часто сжирают их собственные отцы, прежде чем те покидают гнездо. В самом начале ты действовала неуклюже. То врезалась в ножку стола, то билась головой о стену, а мышка или тупайя успевали сбежать. Однако ты не оставляла попыток поймать добычу. Ты не сдавалась. И вот теперь в тебе развилась такая чуткость, что у меня перехватывает дыхание. Мне нравится наблюдать, как ты летишь через всю комнату, и падаешь вниз, и хватаешь, и мотаешь, и пожираешь. Ну, то есть, когда я говорю, что мне нравится наблюдать, как ты летишь, мне следует признать, что на самом деле ты скорее бесшумно паришь. Перепончатые крылья не позволяют тебе именно лететь, но даже при этом мне нравится смотреть, как ты паришь, невесомо и без лишних усилий, преодолевая по четыре метра зараз и ни разу ни единым коготком не коснувшись пола. Такое не под силу ни одному ребенку-псу! Очень скоро ты сможешь полностью себя обслуживать, будешь сама ловить себе живность на три полноценных приема пищи. Ты не ешь хвостики, и это мне на руку, потому что по ним я могу отслеживать твой дневной рацион.

Вчера у меня появилась безумная идея, что тебе может понравиться небольшое изменение в рационе, и я решаю купить в зоомагазине полдюжины детенышей змей и выпустить их дома на свободный выпас. В одно мгновение змееныши юркают под мебель, расползаются по шкафчикам, прячутся по углам. Глупая, глупая мамочка! Насколько глупой мамочкой надо быть, чтобы пустить конкурирующих между собой хищников в среду, где обитает ее собственный ребенок? А что, если эти змеи слишком хитрые и тебе их так просто не поймать? Что, если они поймают и проглотят всех мышей и тупай в доме? Тогда популяция грызунов, которую я так преданно выращивала, чтобы тебе было на кого охотиться дома, будет уничтожена. Еще тяжелее далась мне мысль, пришедшая в голову следом: что одна из этих змей, которая вырастет длинной и жирной, объедаясь твоими тупайями и мышками, в один прекрасный день решит убить тебя, Шуэтта.

И снова я тебя недооценила. Ты пришла в дикое воодушевление, пританцовывала и царапала когтями шкаф, под который только что скользнул один из юных змеенышей. Я достала из конверта виниловую пластинку твоего отца из самого первого тиража, «Перестрелка у корраля „О. К.“» в исполнении Фрэнки Лейна, и включила ее на всю громкость, тебе для вдохновения. Ты вся задрожала от кровожадного предвкушения. Ты скакала и парила по дому в утроенном ритме, по очереди отлавливая змей и поедая их. Трудности возникли только с последней, самой большой. Та заняла позиции на кухне. Она покачивалась, как кобра, оголяла зубы, и, наблюдая за тем, как ты пикируешь вниз и зависаешь в воздухе, ожидая подходящего момента для нападения, я услышала в голове трагическую финальную сцену смерти из оперы «Кармен», ту часть, в которой прекрасная обреченная Кармен вызывающе и дерзко кричит: «Eh bien! Mange-moi donc, ou laisse-moi passer!» И Дон Хозе отвечает: «Eh bien, damnée!» – и закалывает неверную возлюбленную. Тем временем одним ударом ты обезглавила змею. Доев мягкие ткани, ты бросилась за кухонную плиту. Пара секунд – и вот уже у тебя в клюве гигантская крыса. Вот хвастунья! С горящими глазами от осознания собственной силы ты упивалась своей жестокостью. И пока я смотрела, как ты ешь эту крысу, как свежие потроха свисают из твоего клюва, я окончательно поняла – возможно, впервые в жизни, – что значит быть мамой. Однажды ты перестанешь во мне нуждаться, Шуэтта. Это совершенно естественно. Наступит день, когда ты выклюешь мне печень и улетишь, оставив мои останки на растерзание стервятникам. Удивительно, как женщины вообще соглашаются становиться мамами, ведь неизбежные плоды материнства – это вечный конфликт и угрызения совести, за которыми следует смерть и выпускание кишок.

    . ,    . .         .     ,  .     , .

    , как наступает судьбоносный день. День, который я позже назову Днем Слез и Крови. Он все меняет.

Как и другие дни, он начинается мягко и нежно: она стучится в дверь в обычное время, а я со всех ног бегу в прихожую, чтобы впустить ее в дом. Однако в тот день она не одаривает меня .    . Напротив, мы садимся на диванчик в гостиной, точно так же как сидели в день ее первого визита, когда мы еще были совсем чужими друг другу.

Она говорит: «У меня будет еще один ребенок».

– От меня? – спрашиваю я.

Она бросает на меня странный взгляд.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Но буду рожать этого ребенка.

Она имеет в виду: «Прощай».

– Прощай, – говорю я.

Она остается на месте.

Какое-то время мы сидим рядом. И плачем – по разным причинам.

– , – . – Ты сделала меня лучше. Ты была для меня чем-то новым и потрясающим. Но скоро на свет появится ребенок. Ты знаешь, что это такое.

И даже после этого небольшого монолога она никуда не уходит. Может быть, надеется, что я начну рыдать и умолять ее остаться. Но я не хочу рыдать и умолять. Единственное, чего я хочу, – это холодно обескровить ее. После стольких месяцев ночной охоты с тобой, совенок, я научилась доверять моим собственным хищным инстинктам. Я думаю, как легко было бы взять и прикончить ее. Одно движение коготком. Один укус за горло. В моем желании проколоть ее кожу в нескольких местах и понаблюдать, как на пол вытекает вся кровь, нет ничего от пылкой страсти. Я чувствую одно: желание исправить несправедливость.

– Теперь мне все ясно, – говорю я. – ,  ,   . Тебе пора.

Если бы она ушла сразу, когда я напрямую попросила ее уйти, тогда этот день запомнился бы мне как День Слез, а не Слез и Крови.