Совушка, стр. 21

А теперь я мама совенка.

Из-за таких крошечных мысленных запинок, слишком коротких, чтобы их можно было назвать осознанными решениями, наши жизни опустошаются, как древесные стволы, и принимают новые формы.

Утром я просыпаюсь с таким счастливым чувством в груди, о котором можно говорить только шепотом. Я не сразу припоминаю, откуда могло взяться такое счастье. Но потом меня осеняет: сегодня ко мне приедет тайная подружка. Она немного опаздывает. Я практически оставляю надежду, но потом слышу смелый стук в дверь, и вот она на пороге. Что произойдет дальше? Поскольку ты перешла на ночной режим, мой совенок, я могу быть уверена, что ты проспишь до полудня. Мы с тайной подружкой все это время проведем наедине друг с другом. Чем мы займемся? После стольких месяцев, закольцованных предсказуемыми сюжетами, когда день за днем не происходит никаких изменений, это новое возбуждение из-за неопределенности будущего становится почти невыносимым. На самом деле я почти ничего не знаю о своей тайной подружке. Не знаю, зачем она приехала. Может быть, ей хочется обменяться рецептами. Может быть, мы будем разговаривать о смысле жизни. Может быть, начнем спорить о том, какие сериалы стоит посмотреть.

Ничего подобного не происходит.

Она проверяет, задернуты ли шторы, – и целует меня.

Это дружеский поцелуй. Я чувствую уют и безопасность.

, , – , ,  .  , .   . – ,     .   , –    ,    ,   .

.

.

– , – . –   .

Я не хочу думать о том, что она полюбила меня с первого взгляда, потому что первый взгляд на меня она бросила в день моей свадьбы. От одной мысли о муже или о нашей свадьбе (даже притом что он уже больше года спит в комнатке над гаражом) мою голову заполняет ропот стыда и чувства вины. Но у меня нет времени на обдумывание этих чувств, потому что мы с моей тайной подружкой, пошатываясь, перешли от глупых смешков к эйфорическим вздохам. Мы обе полностью утрачиваем контроль над ситуацией, и я немного ее боюсь.

– Я никогда не бывала у тебя дома. Покажешь его? – спрашивает она.

Я не могу показать ей кухню из-за горы грязной посуды. В детскую я тоже не могу ее повести, потому что там спит моя малышка-сова, а тайная подружка ее боится. Я не хочу показывать ей свою бывшую студию, потому что стоит открыть дверь, как на меня обрушатся разные сложные чувства. Гостевая ванная тоже не подходит, потому что ее полностью захватили тупайи. У меня не остается выбора, я сразу веду ее в спальню. Она скидывает туфли и тут же запрыгивает в постель. Натягивает покрывало до самого подбородка и начинает раздеваться там, под покрывалом, разбрасывая по комнате один за одним предметы одежды. За носками, блузкой и брюками следуют более интимные предметы. На пути моего взгляда, как в луче света, парят пылинки. Я чувствую запах крема после бритья, принадлежащего моему мужу. Из-под покрывала выглядывает одна пышная грудь, я не могу оторвать от нее глаз.

– Давай, иди ко мне, – говорит она и постукивает ладонью по кровати.

Ее откровенная радость напоминает поведение пьяного человека. Я не понимаю, как мне удается сохранять такое спокойствие. Я как будто смотрю кино.

Хороший ли это фильм?

Может быть, это тот самый, со счастливым концом, специально для меня?

– Иди же сюда! – говорит она.

  .

  .

– . Мои волосы сделаны из листьев. Моя кожа покрыта чешуей; мои ветви остры.   . ,   .   ,  ,   . , . напоминают ей о диких днях ее юности, когда она жила в коммуне, обеспечивавшей себя тем, что продавала компостированный навоз органическим фермерам. Почти каждое утро она приезжает ровно в десять и остается со мной до тех пор, пока в районе полудня не просыпается совенок.   ,     , . Она боится моего дитя, но в этом нет ничего страшного. : « », .

  ,   . ,   , она рассказывает мне, какая я молодец. Говорит: «Ты святая», и «Не могу поверить, что ты все это делаешь», и «Как ты миришься с таким положением дел», и «Ты лучший человек из всех, кого я знаю», и «Ты так добра к ней», и «Таким людям, как ты, гарантировано место в раю». Я чувствую, как моя душа крепнет. Чувствую, что сердце бьется более целеустремленно. Все сомнения и печали по поводу совиной природы моей дочери, по поводу ее отличий от других, по поводу моей беспомощности и невозможности ей помочь вдруг стали маленькими и несущественными. Теперь, когда напоминает мне о моей истинной сути, мне хватает сил затолкать свои сомнения и печали в крошечный сейф и убрать его в коробочку, подальше от ежедневных мыслей, на высокую полку в самый дальний шкаф. Я быстро запираю этот шкаф своим маленьким ключом-косточкой и принимаю решение больше никогда о них не вспоминать.

Теперь, когда у меня есть , которая уверяет, что я хорошая мама, мне в голову начинают приходить идеи, как стать лучшей мамой на свете. Родители недооценивают способности совят, и я осознаю, что сама этим грешила. Я слишком прислушивалась к твоему отцу, который озабочен твоим отставанием от календаря развития детей-псов. Например, ты не сидишь без поддержки, притом что ты в принципе не сгибаешься в пояснице, или не улыбаешься людям, притом что у тебя не ротик, а клюв, или не пользуешься ложкой в процессе самостоятельного поедания пищи, тогда как ты рвешь, полосуешь, пожираешь еду и ложка тебе в принципе не нужна.

Нигде в таблицах нормативного развития я не видела фразы: «Питается самостоятельно убитыми мелкими домашними животными».

Посмотрела бы я, как твои псы-кузены пытаются это сделать.

Без какой-либо четкой цели и вооружившись исключительно чувством уверенности в себе и радостью, которыми наделяет меня она, а еще ощущением, что совы, в конце концов, ночные существа, я начинаю выходить с тобой из дома по ночам. На худой конец ночные приключения помогут нам обеим растрачивать твою бешеную энергию. Нам повезло, мы живем в пригороде Сакраменто, вблизи холмов и непролазных чащоб, где когда-то царила дикая природа. В ночь следующего полнолуния, стоит спуститься тьме, я сажаю тебя на небольшой поводок, и мы выходим из дома. Ты забираешься вверх по моей спине и вцепляешься мне в волосы. Вместе мы медленно доходим до конца мощеной дороги и продолжаем свой путь мимо недостроенных домов и собранных бульдозером гор грязи, через рощицу светящихся в темноте берез, где мир внезапно дичает. Здесь горы старых матрасов и прочего хлама образуют заповедное место для охоты на барсуков и прочую живность, здесь любят гнездиться мыши. Здесь много луж и мелких водоемов, где собирается всякая животная мелюзга, чтобы напиться воды и спариться. Мы идем вдоль ручья, пока земля под ногами не становится мягкой и топкой. Потом ты внезапно замираешь на месте. Столбенеешь. Мое зрение не сразу, но адаптируется к темноте, и я наконец вижу то, что видишь ты. То, что заставило тебя остановиться. Индюшка, устроившаяся на ночлег вместе со своими птенцами. Она пытается превратиться в камень, обойтись без малейшего движения, боясь того, что чувствует, но не видит. Ты приготовила клюв, когти. У меня в руке маленький топорик. Тут я чихаю (я не могу вести себя так тихо, как ты, совенок), и мама мгновенно срывается с места и вслепую несется к нам в надежде защитить гнездо. Ты издаешь грозный вопль и набрасываешься на маму, но она слишком велика для тебя, поэтому я прихожу на помощь с топориком. Мы работаем сообща, и вскоре между нами повисает уже мертвая птица – и через мгновение падает на землю. Для нас она слишком крупная, целиком такую нам не съесть, а рядом еще и птенцы. Птенцов мы не трогаем. Ими пообедает кто-нибудь другой. По дороге домой нам попадается ирригационная канава, где я учу тебя смывать кровь с лица и перьев. Я наблюдаю за тем, как высоко ты закидываешь голову, чтобы вода стекла вниз по гортани и груди.