Развод в 44. Я отомщу (СИ), стр. 20

— Папа просто… — Алиса психует и выпаливает быстро: — Он не хотел тебя обидеть. Он хотел обратить на себя твое внимание, чтобы ты его заметила. Поговорила с ним и простила. Он любит тебя, мам. И хочет вернуть.

И вновь я не даю никакого ответа, никакой реакции. Алиса заметно ерзает, не знает, куда себя деть и, возможно, жалеет, что завела этот разговор — она не ожидала, что он будет настолько неудобным. Мои глаза ничего не выражают, а в ее очень много всего — но больше всего раздражения на ситуацию. А когда я все же открываю рот, в них мелькает облегчение и читается отчетливое «наконец-то!», но тут же тухнет, когда я произношу сухо:

— Это ничего не меняет.

— Как не меняет?! Ты… ты не веришь мне? — ее голос срывается. Она явно шокирована и не понимает.

Не понимает, как это я могу ей не верить.

— Верю, — отзываюсь спокойно.

Мне легко верить ей теперь, когда я знаю, как все было. Но не уверена, что поверила бы, не подслушав правду.

— Верю, что ты не знала, на что он тебя подставляет. Он мог. Это в его духе.

Алиса опускает глаза. Щеки покрываются румянцем — от стыда, от разочарования, от чего-то своего, что уже неважно.

— Я не сержусь на тебя, — добавляю я чуть мягче. — Но твоего отца не прощу. Ни за то, что так долго лгал мне, имея любовницу, ни за то, что сделал вчера. Я подала на развод. И очень скоро мы разведемся.

Алиса молчит. Лишь смотрит на меня, не мигая.

— А ты можешь остаться с ним, если хочешь, — говорю уже почти шепотом. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы самой выбирать, с кем ты хочешь жить.

В ее глазах растерянность и даже страх. И шок, и неверие, и непонимание.

Я отвожу свой взгляд. Разворачиваюсь и вхожу в свою комнату, закрыв за собой дверь.

Если бы можно было так же просто закрыть дверь и во все, что происходит с нашей семьей.

Закрыть ее от всей лжи, которой в этом доме стало очень много.

Слишком много лжи и слишком мало дома.

За этой мыслью неожиданно приходит осознание, что я уже не считаю этот дом своим, что мне в нем пусто и неуютно, и появляется другая мысль: а может, не стоит за него держаться? Я сказала Андрею, что это он уберется отсюда и оставит дом нам с дочерью. Но если Алиса выбирает жить с отцом, то пусть и квартиру себе забирают. Мне одной она не нужна.

Мы с Аней заберем свои доли деньгами.

В любом случае нужно не торопиться, а обдумать такой вариант, а лучше всего мне думается, когда я плаваю. Я собираюсь и еду в бассейн. Но там оказывается санитарный день, и я возвращаюсь, не поплавав.

А, когда захожу в квартиру, в прихожей меня встречает почерневший лицом Невоструев.

Шагает ко мне и, приблизив сверкающие гневом глаза, спрашивает сурово:

— Где мои деньги, Ксюша?!

Глава 25. Черный день

— Где деньги, Ксюша? — гремит его голос, отражаясь от стен.

— Какие деньги? — изображаю я полное непонимание вопроса и такое же полное отсутствие заинтересованности в ответе.

— Ты прекрасно знаешь какие. Те, которые я хранил дома. На черный день.

Про эти да, я знаю.

Отвернувшись от него, закрываю входную дверь и медленно снимаю с себя верхнюю одежду и туфли, аккуратно убираю на место, нарочно затягивая каждое движение.

Невоструев, теряя терпение, делает полшага вперед, угрожающе, напористо. Но я спокойно поворачиваюсь к нему. Поднимаю голову, будто только сейчас обратила на него внимание.

— Ах эти… Я их потратила. Черный день ведь уже наступил, — я выдерживаю паузу и смотрю ему прямо в глаза, — тот, в который я узнала, что мой муж лгал мне и изменял.

Его лицо багровеет. Плечи напрягаются. Он едва сдерживается. В груди у него будто что-то дрожит от напряжения.

— Не делай из меня дурака, Ксения! — рявкает он, и голос срывается на хрип.

— Ты сам его из себя делаешь, Андрюш, — отвечаю в противовес ему спокойно и даже с улыбкой, он же кипит и пышет гневом.

Мое спокойствие доводит его сильнее, чем любые крики.

Он медленно выдыхает, сдерживая ярость. Его плечи заметно напряжены. Он не привык, что я не отступаю. А я не отступлю.

Он не привык к такому тону. К такой мне.

И отступает сам, на один шаг, я вижу, что его пальцы сжаты в кулаки, и на какой-то миг мелькает мысль, что он может даже меня ударить, но тут же я понимаю, что не боюсь его. Страха нет.

И точно знаю — я ему отвечу. Даже несмотря на то, что он выше и намного тяжелее, и тренированнее, но безнаказанно бить себя не позволю. Если надо, вооружусь чем-нибудь, но дам отпор.

Лишь не хочу, чтобы Алиса увидела нашу потасовку, если вдруг она случится, чему я нисколько не удивлюсь — пропажа денег очень зацепила Невоструева.

Жаль, я не видела его лица, когда он не обнаружил свою заначку там, где ее прятал. Даже я не знала точное место. Я нашла их случайно, но очень кстати — во время моей уборки в тот «черный день». И перепрятала. Догадалась, что он не захочет ими делиться.

Теперь пусть надеется, что захочу делиться я.

Пока он сражается с собой, я перевожу взгляд с него на полку с обувью — Алиса не дома. Это меня успокаивает, и, подхватив пакет с продуктами — по дороге купила миндальное молоко и козий творог для безлактозных сырников, — иду на кухню убрать их в холодильник. Муж тащится за мной.

— Ксюша, я еще раз, по-хорошему, спрашиваю: куда ты дела мои деньги?

Я разворачиваюсь к нему.

— Наши деньги, Андрей… — возражаю я подчеркнуто негромко, но с нажимом, выделяя каждое важное слово: — Ничего твоего у тебя нет и никогда не было. У нас все наше — и бизнес, и эта квартира, и наши девочки. И делить мы будем всё. Поровну. И те деньги тоже. Если ты, конечно, не желаешь подарить их все мне.

На какое-то мгновение мы стоим молча. Будто застыли оба. Только слышно, как на стене в гостиной едва уловимо тикают большие дизайнерские часы — гулко, медленно, как задерживаемое дыхание.

И в этот момент выражение лица Андрея резко меняется. Оно разглаживается, с него сходит мрачная тень, выражение глаз становится мягче, и я будто снова вижу в нем своего мужа, которого любила больше двадцати лет. Не вот этого нового — злого, распаленного, с перекошенным от ярости лицом. А другого — каким он был всегда.

Я не понимаю причину такой резкой перемены, пока он не начинает говорить.

— Послушай, Ксюш, — его голос тоже становится заметно мягче, — давай поговорим спокойно. Еще раз. Я признаю, что совершил ошибку. Я ужасно поступил с тобой, да. Это было… — он задерживается на слове, будто пытается подобрать правильное, — необдуманно. Но это не значит, что мы должны уничтожить все, что у нас есть.

Я не верю своим ушам — он реально делает это?

Увидев, что угрозы не работают, что надавить на меня не получается, он решил сменить тактику и зайти с другой стороны?

И он правда думает, что это сработает? Что я поведусь на его псевдораскаяние? Верит, что ему удастся найти слова, которые могут спасти то, что он вытворил с нами?!

Он на самом деле считает, что нас еще можно спасти?

— Мы? — я поднимаю брови, не веря в его наивность. — Не мы уничтожили, Андрей. Ты.

Я чувствую, как клокочет все внутри. Былое спокойствие как ветром сдуло и теперь я в бешенстве — он явно считает меня дурой. Если думает, что у него сработает эта жалкая попытка манипулировать мною.

— Это ты решил, — продолжаю эмоционально, хотя стараюсь сдерживать себя, но это трудно, — что я недостаточно хороша. Ты решил, что двадцать три года ничего не стоят. Ты выбрал другую. А теперь хочешь, чтобы я закрыла глаза, потому что нам «много лет» и у нас «двое детей», — вспоминаю ему его прошлые аргументы. — А теперь ты хочешь, чтобы я на все это закрыла глаза? Чтобы я просто продолжила жить, как будто ничего не было?!

— Я не хотел тебя ранить, Ксюша, — тихо говорит он.

Я усмехаюсь.

— Ой, да ладно, — говорю с той самой холодной иронией, которая всегда так его бесила. — Хотел, не хотел — какое это сейчас имеет значение?