Развод в 44. Я отомщу (СИ), стр. 19

За дверью повисает пауза. Я слышу, как муж тяжело вздыхает. Он раздосадован и не скрывает этого.

Интересно, что вызвало его досаду — то, что ему пришлось обмануть дочь, или то, что она об этом узнала? Могу спорить, что второе.

— Подожди, Алис. Это она тебе это сказала? Твоя мать, что, обвиняет тебя?!

— Да! Сказала! — вновь выкрикивает Алиса. — Только она обвиняет меня! Что я тебе помогла. Что сговорилась с тобой и предала ее! Это подстава, папа!

Ноги вмиг становятся ватными, я едва не падаю и прислоняюсь спиной к стене, к ее холодной жесткости. Неровная текстура штукатурки царапает кожу.

Все внутри вспыхивает и становится дурно — она не притворялась. Алиса действительно не знала, что задумал отец. Да, помогла ему, да, обманула меня, но что именно он хочет сделать, была не в курсе.

Я напрасно обвинила ее в предательстве и сговоре. Несправедливо. Хотя сговор, конечно, был, но не такой серьезный…

— Алиска, солнышко, послушай, — начинает увещевать подлый змей, — я тебя не обманывал и тем более не подставлял. Я не знал, что мама обратит свой гнев на тебя, а не на меня. Я думал, она увидит, что дверь не открывается, позвонит мне, и мы договоримся. Ты, кстати, не знаешь, как она попала домой — ты ее впустила?

— Нет. Она уже была дома, — говорит она хмуро, но теперь ее голос звучит заметно более спокойно — она отходит. — Как попала, не знаю. Я даже не заметила, что с замком был непорядок.

— Ну и ладно, — легко соглашается муж и продолжает уговаривать: — Не обращай внимания. Алис. У мамы сейчас… сложный период. Она злится, ей обидно, но это пройдет. Не принимай все близко к сердцу, слышишь?

Так он всегда делает. Обесценивает. Умело, почти ласково, и все же подленько. «Сложный период». Как удобно. Для него все женские периоды сложны и неуважаемы. Ни в один из своих я не чувствовала его поддержки.

Ни когда меня скручивало в женские дни до первых родов — Андрей считал, что я преувеличиваю боль, а бледная я, потому что без макияжа.

Ни во время беременности, когда я мучилась дичайшим токсикозом, а он не пожелал отказаться от парфюма, от которого меня особенно тошнило — это тоже было лишь моим капризом.

Ни когда меня шатало из-за того, что трехмесячная Алиска вдруг резко перестала спать, и я укачивала ее практически постоянно — он отказался разделить со мной дежурство возле нее из-за того, что он работает и ему нужно высыпаться.

Ни когда я… Но закончить перечисление «грешков» Невоструева мне не дает Алиса, вновь заговорив:

— И все равно это была подстава. Ты не мог не знать, что она догадается, что мой звонок чисто для отвода глаз. И просто отдал меня ей на растерзание.

— Как я мог это знать? — изображает он святую невинность. — Мы не обсуждали, что именно ты ей скажешь.

Выкручивается, гад!

Вновь повисает молчание. Теперь уже молчит Алиса.

— Я никогда не подставлю тебя, ребенок, — говорит он, пользуясь ее замешательством. Голос мягкий, увещевающий — лживый. — Но ты пойми одно: все это временно. Очень скоро мы с твоей мамой снова помиримся, и все будет как раньше. Она простит тебя за эту мелочь. Не переживай, малышка.

— Вы не разведетесь? — спрашивает она, и я слышу в ее голосе надежду.

Сердце внутри сжимается, как в кулаке.

Но что он несет? В смысле мы не разведемся?!

— Нет, конечно, Алис! Ну какой развод? Мама просто… пугает, воспитывает меня, — он заявляет уверенно, даже чересчур, и меня буквально подбрасывает.

Я едва не врываюсь в комнату, чтобы возразить ему, оборвать эту лапшу на уши нашей дочери.

— Это как... шантаж. Эмоции. Это все эмоции. Она остынет, и мы все уладим. Все будет, как раньше, — повторяет. — Ты же знаешь, я люблю вас обеих.

Любит он…

Обеих… И меня, и Элечку. Вот урод!

Заставляю себя отлипнуть от стены и уйти от комнаты дочери — я услышала достаточно. Даже слишком.

Лучше уйти до того, как Алиса узнает, что я подслушивала. Не потому, что я боюсь ее осуждения или очередного наезда — просто не хочу. Мне еще нужно понять, что делать с полученной информацией.

И как вести себя с ней теперь, когда я знаю, что она не виновата во вчерашнем так сильно, как я думала.

Ведь все же виновата. Сговор был. Но отец обманул ее так же, как меня.

Почти так же.

Это он — главный злодей, а она всего лишь ребенок. Мой ребенок…

От осознания, что я обвинила ее несправедливо, мне становится дурно. И душно. Войдя в свою комнату, я открываю окно.

Не знаю, на что рассчитывает Невоструев.

Не знаю, откуда эта уверенность, что развода не будет, а все будет как раньше.

Мы уже не семья и снова ею не будем.

Но похоже, я единственная, кто это понимает.

Глава 24. Признание

Возвращаюсь в прихожую за оставленной на тумбе сумочкой, но, взглянув на входную дверь, на пару секунд замираю. В голове словно раздается громкий щелчок, и я осознаю, что Алиса так свободно и громко разговаривала с отцом, потому что уверена, что я еще не вернулась, иначе она вела бы себя тише и не ставила его на громкую связь.

И когда потом она увидит, что я уже дома, может заподозрить, что я слышала их разговор, а это ни к чему. Мне полезно было узнать, что дочь не так виновата, как я думала, но ей знать об этом необязательно. А значит, мое появление дома не должно остаться незамеченным.

Решение приходит сразу. Немного театральное, но очевидное и, главное, эффективное — я решаю сделать вид, что только что пришла и ничего не слышала.

Быстро, но бесшумно сую ноги снова в туфли, накидываю обратно свой плащ и, шагнув к двери, широко ее открываю. И снова закрываю. С громким стуком — теперь Алиса точно знает, что я пришла.

Весь дом знает...

Минуты не проходит — дверь комнаты Алисы приоткрывается, и вскоре в арочном проеме, ведущем к спальням, появляется она. В домашней одежде — она даже не пыталась сделать вид, что была сегодня в школе. Она совсем не считается со мной.

— Привет, — говорит негромко.

Без обычной дерзости. Без напускного равнодушия. Почти по-человечески.

— Привет, — отвечаю ей так же ровно, без лишних эмоций, даже не поворачиваясь к ней.

Вешаю плащ на плечики, забираю сумочку и иду в свою спальню мимо дочери.

Прохожу в коридоре на расстоянии вытянутой руки, но зрительного контакта избегаю. Испытываю неловкость из-за того, что подслушала ее, мне кажется, будто моя инсценировка не сработала, и Алиса знает, что я притворяюсь. Или узнает сразу, как посмотрит мне в глаза.

Но пройти и скрыться в комнате она мне не дает.

— Мам… поговорим?

Останавливаюсь рядом с ней. Медленно, без особого желания поворачиваюсь, оказываясь напротив, и поднимаю на нее глаза.

Ничего не говоря. То, что я не ушла, отвечает на вопрос Алисы — давай поговорим. Но не помогаю начать, вопросов не задаю.

— Я правда не знала, — произносит она чуть хрипло, словно слова даются ей с трудом.

Но это не «словно», а действительно — Алиса никогда не умела извиняться. По крайней мере, передо мной. В любой нашей ссоре первой идти на примирение приходилось мне. А когда я перестала это делать, мы перестали мириться. И отношения между нами окончательно испортились.

— Ты была права. Я признаю, что звонила тебе вчера, потому что папа попросил. Он сказал мне, что ему просто нужно взять какие-то бумаги, и что он хочет сделать это, когда тебя не будет. Чтобы лишний раз не ссориться с тобой. Сказал, если вы пересечетесь, опять будет скандал…

Она замолкает, сглатывает — ей реально трудно мне все это говорить, хотя это даже не извинения, а просто рассказ, как все было.

— Я тоже не хотела скандала, поэтому помогла ему. И, честно, не знала, что он собирается нахимичить с замком. Он мне этого не говорил. Может, эта мысль пришла ему спонтанно. Я не знаю.

Я слушаю ее молча. Никак не реагируя — ни жестом, ни кивком, ни выражением глаз. Не показываю, верю я ей или нет. И это сбивает ее, заставляет нервничать.