Развод по собственному желанию (СИ), стр. 16

Марина открыла блокнот. Список из двадцати трёх пунктов пополнился двадцать четвёртым: «Игнорировать все попытки Стаса связаться через третьих лиц, четвёртых лиц и, вероятно, скоро пятых, потому что список общих знакомых у него, похоже, длиннее телефонной книги».

Вечером она позвонила адвокату, Эдуарду Всеволодовичу, который к тому моменту уже привык, что звонки от Марины редко бывают короткими.

— Эдуард Всеволодович, у меня вопрос. Это законно — звонить моему начальнику и рассказывать про мой развод?

— Формально не запрещено, но практически — очень глупо с его стороны. Это может сыграть нам на руку.

— В смысле?

— В смысле, что суд любит, когда одна сторона ведёт себя разумно, а другая — устраивает информационный терроризм среди коллег и родственников. Продолжайте фиксировать всё в переписке. Пусть он копает себе яму, а мы просто вежливо подадим ему лопату побольше.

— Эдуард Всеволодович, вы иногда говорите как человек, который получает удовольствие от чужих разводов.

— Марина, я двадцать лет в этой профессии. Это моё единственное развлечение, помимо кроссвордов.

Марина повесила трубку и, наконец, улыбнулась впервые за день. Список рос, нервы держались, а Стас, судя по всему, только начинал разгоняться — и это, кажется, был именно тот момент, когда его собственная суета начала работать против него лучше любой мести, которую могла придумать она сама.

Виктор показывает характер

Марина сидела в кресле у окна, обхватив кружку с остывшим чаем, и смотрела на телефон так, будто он мог взорваться. После вчерашнего звонка Стасу — того самого, где он в лучших традициях школьного драмкружка пообещал «превратить её жизнь в ад, если она не одумается» — руки у неё до сих пор слегка подрагивали. Список «Как я справляюсь со стрессом» на экране блокнота застыл на пункте третьем: «Дышать. Считать до десяти. Не звонить Стасу и не говорить ему, что он идиот, даже если это чистая правда».

Виктор вошел в комнату при помощи ходунков с грацией человека, который ненавидит ходунки, но давно перестал с этим бороться на публике.

— У тебя лицо, — сказал он, — как у бухгалтера, которому подсунули отчёт с ошибкой в третьем знаке после запятой.

— У меня муж, который вчера звонил мне четыре раза, — ответила Марина, не поднимая головы. — Дважды с угрозами, один раз с извинениями за угрозы и один раз просто чтобы сказать, что «Стас не такой человек».

— А какой он человек?

— Хороший вопрос. Спроси у него, он же обычно рассказывает о себе в третьем лице, как справочник.

Виктор хмыкнул и подошел ближе к столу, где лежали её распечатки — переписка со Стасом, распечатанная и разложенная по датам, с цветными стикерами. Красный — угрозы. Жёлтый — извинения. Зелёный — попытки давить через общих знакомых.

— Это что, досье? — спросил он, беря один листок.

— Это структурированный подход к хаосу, — гордо сказала Марина. — Знаешь, сколько раз он написал моей маме за последние две недели? Три. Три раза, Виктор. Он никогда в жизни не писал моей маме, даже когда мы были женаты. А теперь у него внезапно проснулась сыновья любовь к моей семье.

— Классика, — кивнул Виктор. — Слабый противник ищет обходные пути, потому что прямой атаки не выдерживает.

— Ты сейчас говоришь как военный стратег.

— Я строил здания двадцать лет. Там та же логика: если фундамент не держит, ищи, где давить сбоку.

Марина хмыкнула, но улыбка вышла кривоватой.

— Ну и что мне делать со «сбоку»? У меня сарказм и таблица Excel. У него — целый арсенал манипуляций и, кажется, пара его коллег из отдела маркетинга, которые пишут мне в личку с предложениями «поговорить как взрослые люди».

— Взрослые люди не нанимают коллег для переговоров, — заметил Виктор. — Взрослые люди говорят сами. Дай мне его номер.

Марина замерла с кружкой на полпути ко рту.

— Что?

— Номер телефона. Дай мне.

— Виктор, ты не можешь просто... позвонить моему мужу.

— Бывшему. И почему нет?

— Потому что это странно! Потому что ты сидишь в кресле, потому что... потому что это моя война, а не твоя!

Виктор посмотрел на неё внимательно — тем самым взглядом, каким, наверное, смотрел на нерадивых подрядчиков, срывающих сроки на объекте.

— Марина. Я двадцать лет управлял людьми, которые пытались меня обойти, обмануть, продать втрое дороже гипсокартон и свалить вину на субподрядчика. Твой Стас — это не тайфун. Это протекающий кран. Просто никто ещё не показал ему, где вентиль.

— Красиво сказано. Но вентиль — это я, если ты не заметил. А я устала быть вентилем.

— Тогда будь краном, а вентиль найду я, — он не сдержал сухую усмешку. — Прости, метафора расползлась, как цемент без правильной пропорции воды. Просто дай телефон.

Марина колебалась секунду, потом со вздохом продиктовала номер.

— Только не грози ему стройматериалами. У него аллергия на прямоту.

— Именно поэтому я и позвоню.

Виктор набрал номер прямо при ней, включив громкую связь — то ли из принципа прозрачности, то ли потому что хотел, чтобы Марина видела шоу. Гудок. Второй. На третьем — щелчок.

— Алло? — голос Стаса был подозрительным, как у человека, который ждёт звонка от коллекторов.

— Стас, добрый день. Меня зовут Виктор. Я в курсе вашей ситуации с Мариной.

Пауза. Марина зажала рот ладонью, чтобы не хихикнуть от того, как резко изменился голос на том конце.

— А... а вы кто, простите? Друг? Юрист?

— Считайте меня консультантом по управлению рисками.

— Стас не понимает, о чём вы говорите, — гордо заявил Стас голосом человека, который явно понял, но решил тянуть время.

— Стас поймёт через минуту, — терпеливо ответил Виктор. — Дело в следующем: вы звонили Марине четыре раза за один вечер, писали её матери три раза за две недели и присылали коллег с предложениями «поговорить как взрослые». Это называется harassment, и в вашем регионе это уже не просто неприлично, а вполне себе статья административного, а при повторении — и уголовного характера. У меня, поверьте, достаточно знакомых юристов, чтобы оформить это красиво и быстро.

— Я просто хотел... наладить диалог, — промямлил Стас, и голос его стал заметно тише.

— Диалог налаживают через адвокатов, а не через маму жены. Кстати, как здоровье вашей тёщи, простите, бывшей тёщи? Надеюсь, вы её больше не тревожите вопросами о разделе имущества?

— Я... нет, то есть да, то есть больше не буду.

— Замечательно. Значит, договорились: с этого дня все контакты — исключительно через юристов, в письменной форме, и Марина решает сама, отвечать вам или нет. Ещё один звонок её матери, коллегам, друзьям — и следующий звонок будет уже не от меня, а из соответствующих органов. Договорились?

— Стас... то есть я... да, договорились, — выдавил из себя Стас, и в его голосе слышалось искреннее удивление, что кто-то говорит с ним так спокойно и одновременно так окончательно.

— Прекрасно проведённый разговор, — сказал Виктор и отключился, не дав Стасу шанса добавить хоть что-то про третье лицо.

В комнате повисла тишина. Марина смотрела на Виктора так, будто он только что на её глазах разобрал бомбу голыми руками и с сухим чувством юмора.

— Ты... — начала она и замолчала, подбирая слово. — Ты только что решил за меня, с кем и как я буду разговаривать?

— Нет, — спокойно возразил Виктор. — Я решил вопрос безопасности твоей семьи. Разговаривать с ним ты можешь как угодно и когда угодно. Но угрожать он больше не будет — потому что теперь знает: за твоей спиной стоит кто-то, кто не боится конфликта и умеет считать риски лучше него.

— Это было... — Марина замялась, — жутко приятно, если честно. Но всё равно жутко. Ты как танк, который решил, что сегодня разберётся с соседским котом, орущим под окном.

— Кот, орущий под окном, обычно замолкает после одного разговора, — заметил Виктор. — Проблема не в громкости, а в уверенности того, кто говорит.