Цена вечности (СИ), стр. 47

Я замолчал и долго смотрел на заиндевевшее окно.

— Я видел, чего на самом деле хотят эти камни, — сказал я наконец.

— Видел? — Лиза подняла на меня взгляд. — И чего же они хотят?

— Пойми меня правильно: это трудно облечь в слова.

— Иначе ты так и будешь думать об этом один, — возразила она. — Ты обещал больше ничего от меня не прятать. Я сильная, Сева.

— Знаю. Я тоже не из слабых, — ответил я. — После того как это увидел, неделю засыпал лишь с отваром. Тогда и решил, что камни лучше отдать на хранение Тимофею Петровичу, подальше от себя.

— Вот отчего вы тогда так торопились, голубчик, — сказал Гладышев с кровати.

— Торопился, — согласился я. — Мне хотелось избавиться от их голоса, и я выбрал самый простой путь. Внутри них сидит нечто очень сильное. Оно выросло из всех душ, которые тварь поглотила за свою жизнь. Представь, сколько там чужих грехов и желаний. Мы боремся с целым сборищем умов в одном теле. Оно хочет на волю и хочет жертв, чтобы стать сильнее и не умереть…

Однажды я уже видел, каким эта тварь хочет сделать мир, и второй раз смотреть на это не хотелось.

— Вестник смерти, — вдруг сказал Гладышев.

— Что? — переспросила Лиза.

— Я долго искал сведения об этих камнях, голубушка. — Старик приподнялся на локте, и Лиза подложила ему под спину подушку. — С самой осени, как барон мне их отдал. И нашёл. Вестники смерти. Они появлялись там, где разом гибло очень много душ. На полях сражений, на местах жертвоприношений.

— И что они делали? — спросил Данила.

— Служили хозяевам, молодой человек. Какое-то время. Помогали завоёвывать новые земли. Был такой князь Кривцов, давно, ещё до империи. Он с помощью вестников извёл всех своих соседей и расширил владения далеко на восток. Восточные земли с тех пор так и стоят пустые, хотя прошли века.

— Ни один из этих вестников, полагаю, не прожил столько, сколько наша тварь, — сказал я. — Нефёдов нашёл о ней записи пятисотлетней давности. А появилась она, судя по всему, ещё гораздо раньше.

— Не прожил, — Гладышев кивнул. — Того, что я нашёл, вообще не полагалось читать. Лежало оно в государственном архиве. Знакомый пустил меня туда по старой дружбе, выносить ничего не позволялось. Про вестников там был один-единственный экземпляр. Смотритель увидел, что я читаю, забрал его у меня и сжёг в печке. При мне.

— Вы успели прочесть, как их уничтожали? — спросил я. — Раньше ведь их как-то уничтожали.

— Там было немного, — Гладышев потёр переносицу. — Листов десять, чернила выцвели. Я и половины не разобрал, голубчик.

— Но что-то вы разобрали.

— Уничтожали их, голубчик. И империя до сих пор за это расплачивается. Все упоминания о них уничтожили и до сих пор уничтожают, где только находят.

Гладышев отвёл глаза к окну и замолчал, сжимая в пальцах край покрывала.

— Мне не нравится этот способ, — сказал он наконец. — Я искал другой, прежде чем писать вам и рассказывать всё. Так и не нашёл. А теперь вестник снова оказался на воле и скоро начнёт поглощать всё на своём пути.

— Говорите, — строго сказал я. — Будем думать вместе.

Старик потёр переносицу и опустил взгляд на свои руки, сухие, в старческих пятнах, и молча разглядывал их.

— Чтобы уничтожить одного вестника смерти, нужно принести больше жертв, чем потребовалось для его создания, — ответил он.

Лиза медленно опустила ладони на стол и уставилась на свои пальцы.

— Сколько же жертв ушло на неё? — спросила она шёпотом. — За пятьсот лет?

Я прикинул вслух, потому что считать молча в таких делах выходило дороже.

— Отряд, о котором писал Нефёдов, она съела целиком, а это сотня человек, не меньше. А потом за пятьсот лет она пожрала ещё бог знает сколько охотников и заблудившихся детей из окрестных деревень. Тысячи душ, Лиза. Может, и десятки тысяч.

— Значит, чтобы её убить…

— Значит, нужно больше, — договорил за неё Гладышев. — Тысячи и тысячи, голубушка.

Лиза закрыла глаза, и браслет отозвался тупой болью. Данила рядом с ней втянул голову в плечи.

Сенька побледнел ещё сильнее и покосился на окно. По его лицу было видно, что он уже пожалел, что с нами связался.

— Даже не думай, — сказал я ему.

Сенька пожал плечами, мол, и не собирался, только от окна всё-таки отошёл на шаг.

— Я, барин, поглядеть хотел, не стоит ли кто под окном, — буркнул он. — Двор-то тёмный.

Данила отодвинул край портьеры и вгляделся во двор, где под фонарём качались голые ветки берёзы.

— Пока никого, — сказал он. — Только сугробы да кошка.

— Жертвы, — сказал я вслух. — Закон Вистрова. Сила против силы.

— Он самый, — Гладышев кивнул. — Сильный всегда одолеет слабого, голубчик. Так устроен мир.

Я чуть улыбнулся, и Лиза подняла на меня глаза.

— Тогда почему бы не сделать сильного слабее? — сказал я. — Мы знаем, что тварь поглотила огромное количество душ и что эти души сидят внутри. И ещё мы знаем, что она умеет их отдавать.

Одну душу тварь уже отдала. Полгода она прожила у меня в голове под именем Вельского.

Гладышев непонимающе посмотрел на меня и спросил:

— И как же вы заставите её отдать столько, голубчик?

Глава 17

— Она отдаст нам все души так же, как она отдала одну душу, — ответил я. — Сделкой.

Лиза перевела взгляд с меня на Гладышева и обратно.

— Одну? — переспросила она. — Кому, Сева? О чём ты говоришь?

Гладышев приподнялся на подушке и сощурился в мою сторону, потому что очки его так и остались на табурете в подвале у Ласкина.

— Говорите, голубчик, — сказал он тихо. — Теперь уже можно.

Я сел на край кровати и какое-то время собирался с мыслями. Об этом я до сих пор не рассказывал никому, кроме старика, деда и Аникея.

— Мне, — сказал я. — Когда я поднял камни с пепелища Тумалинской твари, они заговорили со мной. Обещали бессмертие. Я отказался вслух, но сделка всё равно состоялась, только по частям. Мне дали силу и чужие лекарские знания, а в уплату поселили у меня в голове чужую душу.

— Чью? — одними губами спросила Лиза.

— Вельского. Того самого, которого ты видела в липовом теле.

Лиза долго молчала, и её рука на столе сжалась в кулак. Браслет у меня на запястье заныл глухо и тяжело.

— Несколько месяцев он прожил у меня в голове, — продолжил я. — Видел моими глазами и лечил моими руками. Тимофей Петрович опознал его по ответам и по почерку. Вельский писал моей левой рукой — своим старым почерком, с ятями. А выгнал его из меня Аникей.

— Дозы, — вдруг сказала Лиза. — Ты называл мне дозировки, которым тебя нигде не учили. И травы, которых в здешних книгах нет. Я думала, у тебя от деда остались такие записи.

— Это были его знания, — ответил я.

Потом она поднялась, отошла к окну и встала там спиной к нам. Данила на всякий случай подвинул стул ближе к двери.

— Полгода, — сказала она стеклу. — Полгода я лечила вас обоих и даже не знала об этом.

— Я боялся, что ты начнёшь искать его у меня в глазах.

Она вернулась от окна к кровати и взяла меня за руку так крепко, что у меня заныли пальцы.

— Ты обещал ничего от меня не прятать, — сказала она. — Больше так не делай.

— Даю слово.

— А сейчас? — Лиза так и не выпустила моей руки. — Сейчас в тебе кто-нибудь есть?

— Только я. Дед по ночам заглядывал, проверял, не храплю ли я чужим храпом.

— Аникей своё дело знает, голубушка, — подал голос Гладышев. — Если уж он выгнал, то выгнал насовсем.

— Это я и по браслету чувствую, — ответила Лиза и впервые за весь разговор слабо улыбнулась.

Виктор у двери хмыкнул в кулак и покачал головой.

— А я-то думал, ты науку у его голема перенял, пока он у тебя в подвале сидел, — сказал он.

— Книжками такого не наберёшь, — вздохнул Гладышев. — Я вам тогда сказал, голубчик: для него вы не квартира, а дворец. Тварь до сих пор так думает.

— Вот на дворец она и клюнет, — ответил я.