Цена вечности (СИ), стр. 48

Все в комнате смотрели на меня, и дальше я говорил уже для всех.

— Камни давно хотят заполучить меня, — сказал я. — Сегодня в лечебнице они узнали меня раньше, чем я их увидел. Я дам им начать сделку. Пусть тварь решит, что я наконец согласился. Только всё, что она станет вливать в меня, я пропущу через себя в землю.

— Это как, Всеволод Сергеевич? — спросил Данила.

— Лиза видела, как это было у Истока. Через Ярину тогда пошло больше силы, чем она могла удержать, и лишнее она сбросила вниз, в подземные ходы. Здесь будет то же самое, только вместо силы пойдут души.

— А земля их возьмёт? — Лиза нахмурилась.

— Возьмёт, — сказал Гладышев с подушки. — Я сам слышал от Аникея. «Земля наши души порождает, она наши души и забирает». При мне он отпустил Вельского, и душа ушла сквозь половицы вниз. Я стоял в двух шагах.

— А если тварь войдёт и назад не выйдет? — спросил Виктор.

— Для этого мне и нужна Лиза.

Я поднял руку и показал ей своё запястье с браслетом.

— Дед говорил, что эти побрякушки работают в обе стороны и навсегда, — сказал я. — Если я начну забывать, кто я такой, ты почувствуешь это первой. Тогда тяни меня по этой нити обратно.

— Как тянуть? — Лиза подалась ко мне.

— Как тянут из полыньи. За руку, и не отпускать, что бы я ни говорил.

— Не отпущу.

Виктор оттолкнулся плечом от косяка и сложил руки на груди.

— Что для этого нужно, Сева?

— Три вещи, — ответил я. — Камни у меня в руках. Глубокая живая земля с водой внизу, а в этом городе такая есть только на Островах. И время.

— А со временем что?

— Его меньше, чем хотелось бы.

— Ладно, — Виктор потёр подбородок. — А нам там что делать? Стоять и смотреть, как тебя тварь жуёт?

— Работа найдётся каждому. Ты вскроешь пол до живой земли. Из каменного погреба душам уходить некуда.

— Вскрою. Хоть до самой реки.

— Ты, Данила, пойдёшь со светом, — я повернулся к парню. — У Ласкина могут найтись свои тени, а против тени лучше твоего огня ничего нет. И жилы в стенах выжжешь, когда я скажу.

— Выжгу, Всеволод Сергеевич! Все до одной!

— Только когда скажу. Грач поставит купол над спящими. Когда тварь начнёт рваться наружу, сначала она ударит по тем, кто ближе.

— А я, барин, по тени пойду, — отозвался от портьеры Сенька. — Куда пошлёте.

Гладышев перебирал пальцами край покрывала и смотрел на меня поверх несуществующих очков.

— А мне в вашем плане что делать, голубчик? — спросил он. — Ипполит Маркович обещал, что без него я долго не протяну. Это ведь он про меня, я не дурак.

— Про вас, — спорить я не стал. — Из вас выпили столько жизненной силы, что сердце сейчас держится на моей. Хватит её дня на два. Капсула Ласкина вернула бы вам годы, а без неё вам осталось немного.

— Значит, умру стариком, как положено, — Гладышев даже улыбнулся. — Я и так зажился, голубчик.

— Нет. Если я правильно понял, то всё, что из вас вытянули, должно быть там же, у камней. Мёртвых я попробую отпустить в землю, а у живых — вернуть то, что забрали. И вам тоже, Тимофей Петрович. Своё, не чужое.

Старик долго смотрел на меня, и губы его вздрагивали.

— Своё, — повторил он шёпотом.

Сенька всё это время молча стоял у портьеры, и я видел, как тень у него под ногами сжималась всё сильнее.

— Барин, — сказал он вдруг. — А баба та, внизу, что про сынка спрашивала…

— Митенька, — ответил я. — Пять лет.

— Мальца, видать, у неё отдельно забрали, — Сенька поскрёб затылок. — Я про такое слыхал, ещё когда под мостом ночевал. Дозвольте сбегать, барин. Я знаю, у кого спросить.

— Ночью?

— А когда ж ещё? Днём мальчишки по делам разбегаются, их не сыщешь.

— Сбежит, — буркнул Виктор.

— Не сбежит, — сказал я. — У него сирень под воротником.

— Да куда я от неё денусь, — Сенька тронул воротник и поморщился. — Колется, зараза.

Тень у портьеры качнулась и ушла под подоконник. Через минуту сирень отозвалась мне уже со двора, а потом из переулка за гостиницей.

К утру Лиза задремала в кресле, так и не выпустив запястья Гладышева. Данила спал на полу у двери, подложив под голову свёрнутый сюртук.

Пульс у старика я проверял каждый час, и к рассвету он выровнялся и окреп. Левая рука у меня самого за ночь отошла, только кончики пальцев ещё покалывало.

Сенька так и не вернулся, и сирень под его воротником изредка отзывалась мне то с одного конца города, то с другого.

Коридорный принёс газеты, и в «Утреннем курьере» на четвёртой странице я нашёл короткую заметку, которую автор не решился подписать. Называлась она «Чьи камни греют столицу», и про бедную палату там было лишь то, что нам позволили увидеть, зато между строк читалось куда больше.

Около девяти в дверь постучали, и на пороге я увидел рябого коридорного в зелёной жилетке. За его спиной ждал пристав в шинели с бобровым воротником, а рядом с ним я заметил Эрдмана в распахнутом пальто.

— Барон Дубровский? — пристав сверился с бумагой. — Пристав здешней части. Имею жалобу от управляющего лечебницей господина Ласкина. Вчера из лечебницы похищен больной, профессор Гладышев. По показаниям санитаров, он был в беспамятстве и ходить не мог.

— Похищен? — переспросил я.

— Именно так-с. Имею предписание вернуть больного под надзор лекаря. Господин лекарь приехал для освидетельствования.

Эрдман смотрел мимо меня, в коридор, и мял в руках шляпу.

— Пустая формальность, барон, — выговорил он. — Не более того.

За моей спиной скрипнула кровать, и в дверях спальни показался Гладышев в моём халате, из-под которого торчали голые щиколотки.

— Похищенный — это я, господин пристав, — сказал он. — Ушёл я по своей воле. Ногами.

Пристав опустил бумагу и посмотрел на старика поверх неё.

— Санитары показывают, что вы лежали без памяти и подняться не могли.

— Лежал. А теперь стою. Чудеса, господин пристав. Говорят, в вашем городе они принадлежат казне, а мне вот одно досталось даром.

— Жалоба подана по всей форме, — пристав постучал пальцем по бумаге. — Я обязан по ней действовать.

— Профессор Гладышев — свободный человек и сам решает, где ему лечиться, — сказал я. — Или в столице больных теперь держат под замком?

— Под замком не держат, ваше благородие. Однако больной в беспамятстве решать за себя не может.

— Так разве я похож на беспамятного? — обиделся Гладышев.

Данила за моей спиной поперхнулся смешком и закашлялся в кулак. Пристав покосился на него через плечо, но промолчал.

— Господин управляющий просил передать вам на словах, профессор, — сказал он, заглянув в бумагу. — Лечебница готова продолжить ваше лечение за свой счёт. Полный курс, как вам было обещано.

Гладышев посмотрел на свои худые руки, и кадык на его шее дёрнулся вверх и вниз. Молчал он так долго, что пристав успел дважды кашлянуть.

— Передайте Ипполиту Марковичу, — сказал старик наконец, — что чужих лет я больше не беру.

— Каких это чужих? — пристав нахмурился. — Что именно передать?

— Слово в слово. Он поймёт.

Полицейский вздохнул и повернулся к Эрдману, поправляя портупею.

— Освидетельствуйте, господин лекарь. Если больной в бреду, я обязан его вернуть.

Эрдман нехотя прошёл в спальню, усадил старика на кровать и взял его за запястье. Считал он долго, шевеля губами, а потом заглянул Гладышеву в глаза и оттянул ему нижнее веко.

— Поднимите глаза, Генрих Густавович, — попросил Гладышев. — Очки мои остались у вас внизу, на табурете, а я хочу видеть ваше лицо.

— Дышите глубже, профессор, — буркнул Эрдман, не поднимая глаз.

— Дышу, Генрих Густавович. Пока ещё дышу.

— Пульс как у очень старого человека, — сказала Лиза из кресла. — Ночью я считала его каждый час.

Наконец лекарь выпустил запястье старика и медленно выпрямился во весь рост. Шляпу он по-прежнему держал в руке, и она мелко дрожала.

— Это не горячка, — сказал он тихо. — И не бред. Это истощение, господин пристав. Из человека вытягивали жизнь, причём жадно.