Пожинать и сеять (ЛП), стр. 9
Мистер Ночь не был ей семьёй. И Эде становилось не по себе от мысли о том, что говорит о ней самой эта жажда заслужить его одобрение — так, будто он был родным.
— Я не стану ждать братьев, — призналась она. — Нерешительность Бена погубит нас всех. Я найду последний Пакт сама. Я знаю, что смогу.
Мистер Ночь подался вперёд. Эда затаила дыхание, когда его пальцы скользнули по её волосам, отводя прядь за плечо:
— Соверши задуманное, милая Эда, и ты навсегда избавишься от страха. Тебе это более чем по силам. Я ни на мгновение не сомневался в твоих способностях. — Голос его сделался вкрадчивым, бархатным: — Я никогда не сомневался в тебе.
Она вгляделась в его лицо. Самые ядовитые мысли в голове Эды зачастую звучали голосом мистера Ночи — быть может, потому, что он так щедро осыпал презрением весь мир вокруг, и она панически боялась ощутить это жало на себе. Но тем слаще и головокружительнее было его одобрение. Он прав: сделка отца завязала её жизнь узлом ничуть не меньше, чем жизни Бена и Лори. Она имела полное право действовать. Залечь на дно, спасаясь от петли палача, — отличная мысль, но какой в ней прок, если мистер Ночь всё равно пустит их под нож?
Уж лучше знакомый чёрт…
Эда заглянула в холодные серебряные глаза:
— Вы так уверены?
Он хищно, по-волчьи усмехнулся:
— Я знаю это.
***
Минуло два дня, прежде чем она набралась духу действовать.
Выискивать подходящих сделочников всегда было уделом Бена и Лори, но Эда вовсе не оставалась в неведении относительно их повадок. Она прекрасно знала, как устроено это ремесло.
Первое и главное правило — хранить личину в строжайшей тайне.
Она с недовольством оглядела себя в зеркале. Из-за скошенного потолка мансарды места в комнатушке оставалось всего ничего — толком не отойдёшь назад, чтобы оценить наряд целиком, но она всё же приноровилась. Из корзины для стирки Эда утянула грязные штаны Лори — тот всё равно пропажи не хватится — и трижды подвернула их на щиколотках. Поверх натянула старый дублет Бена, подаренный им ещё бог весть когда; крой, прямо скажем, не из тех, что красит фигуру, зато ткань грела на совесть. Последним штрихом стал шерстяной плащ — невзрачное бурое тряпьё с волочащимся подолом и глубоким, объёмным капюшоном. Она накинула его на голову, прикидывая общий вид.
В зеркале отразилось нечто заурядное и начисто лишённое женских очертаний. Эда сильно сомневалась, что её признает даже любопытная Ферелит Данн из дома напротив.
«Лучше уже не слепишь».
Маскировка была лишь мерой предосторожности. Вероятность того, что кто-то знает её в лицо за пределами границ прихода Кроугейт, равнялась нулю. Но Бен с Лори никогда не полагались на авось. И она не станет.
Эда выскользнула в коридор. Замерла, прислушиваясь к звукам из-за двери спальни братьев. К ночному скрипу рассохшихся половиц они давно притерпелись — её привычные вылазки за кружкой воды или в уборную приучили их к этому шуму, — и всё же она ступала мягко, крадучись. У Бена был слух летучей мыши, и он казался сверхъестественно чуток к любым её перемещениям или малейшему подозрению на самоуправство. Представить только, как вытянется его физиономия, когда она объявит, что их долг закрыт! Ему волей-неволей придётся признать её правоту. Рано или поздно.
В лавке внизу дорогу освещали лишь блики лунного света, дрожавшие в лужах за окном. Пошарив за прилавком, Эда нащупала ключи и отперла входную дверь.
Щёлк.
Она похолодела, замерев на месте, но когда шагов не последовало, подтянула стоявший рядом низкий табурет. Взобравшись на него, она осторожно затолкала носовой платок внутрь латунного дверного колокольчика, плотно обвязав язычок. Лишь бы помогло.
Спустившись на пол, Эда медленно, миллиметр за миллиметром, повернула ручку.
Дверь приоткрылась. Натяжной шнур качнул колокольчик, но в ответ раздался лишь глухой, едва слышный тычок. Она облегчённо выдохнула. Натянула капюшон до самого подбородка, выскользнула на улицу и заперла за собой замок снаружи.
Теперь наступал следующий этап — прочесать подходящий вертеп.
Подобных мест в Блэкбридже хватало с избытком. Мутные кабаки, подпольные курильни — любые щели, куда отчаявшиеся и сломленные стекались, точно крысы на помойку. Бен и Лори знали большинство таких дыр. Эде припомнилось упоминание об одном притоне к югу от реки, на самой границе между Кроугейтом и соседним районом Гаффем. Если в Кроугейте нищета ещё как-то перемежалась с благообразием, то Гаффем драл кожу грубо, словно акульей шкурой. Где бы братья ни отыскали вчерашнего Бартоломью, уж точно не там. Господа благородных кровей нередко переступали порог лавки Шоу, польстившись на диковинные безделушки ради минутной забавы, однако подавляющая часть сделочников выходила из полных голодранцев.
У нищих в Блэкбридже выбор был невелик: продать тело или продать душу. С годами расставаться легко, когда ты и без того не ведаешь, сколько тебе ещё отмерено, — да и чего они вообще стоят.
Эда нырнула в узкий переулок под старым надземным переходом. В серебристом лунном свете виднелись силуэты голубей, устроившихся на ночлег под коньком крыши, украшенным шпилями. Город пестрел бесчисленными мостами: его возвели на плоских топях, которые каждую весну заливало большой водой. В Блэкбридже вряд ли нашёлся бы хоть один дом, не соединённый с соседним лёгким надземным мостиком или деревянным помостом вдоль черепицы.
Она плотнее запахнула плащ.
Эда почти никогда не выбиралась из дому так поздно и сразу ощутила эту режущую перемену. По ночам Блэкбридж оживал. Но вовсе не бурлящей дневной толкотнёй: город превращался в дремучую чащу, кишащую скрытными, крадущимися тварями, которых лишь глухая тьма способна была выманить из нор. Дома с нависающими деревянными ярусами оседали друг на друга, точно пьяницы, их ветхие балки скрутило от сырости и времени. Закопчённые щипцы крыш бесшовно сливались с ночным небом, где иглы шпилей пронзали осеннюю луну. Город нависал над миром тёмной, застывшей волной цунами.
Шансов найти сговорчивого сделочника сегодня ночью почти не было. Бен и Лори прочёсывали улицы чуть ли не каждый вечер и порой месяцами не встречали ни единой стоящей зацепки. Но надо же было с чего-то начинать.
Эда старательно отводила глаза от бродяг и перешагивала через свежее дерьмо, выплеснутое прямо из ночных горшков на булыжники. В дверной нише тряслась от холода бездомная псина. Из-за тонкой стены доносилась пьяная брань. Вокруг мутных, засаленных витрин жались ночные девки; они засвистели ей вслед, обдав удушливой вонью розовой воды и кислого эля. Рядом с ними покачивался мужик; оторвавшись от пышной вздымающейся груди шлюхи, он осклабился в похотливой усмешке, проводив Эду мутным взглядом. Она прибавила шагу.
«Ещё немного…»
То, что она перешла границу Гаффема, стало ясно, едва ноги ступили на горбатый каменный мост через Восточный канал. Внизу лениво плескалась чернильная жижа. Где-то в темноте крякнула невидимая утка. Шайка подвыпивших мужиков горланила непристойную песню, разнося глухое эхо меж кирпичных стен. Эда двинулась по центральной улице. В редких окнах теплились сальные свечи, но большая часть домов глядела слепыми, темными провалами. «Я знаю, что это где-то здесь, но где именно? Лори обмолвился, что сразу за поворотом от главной дороги».
Она вертела головой по сторонам, пока наконец не зацепилась взглядом:
«Ага».
В глубине узкого прохода между двумя лавками висел широкий лепной щит, выхваченный снизу тусклым светом керосинового фонаря. На доске красовалась костлявая пятерня — ладонью кверху, раскрытая в просящем, молящем жесте. Эда подошла ближе.
«Кривая рука».
Это здесь.
Вдоль позвоночника пробежал холодный озноб. «Только не трусь, — приказала она себе. — Иначе к чему было всё затевать?»
Эда перевела дух.
Пора закрыть последний Пакт.
Глава 4