Пожинать и сеять (ЛП), стр. 76

Уснуть снова им так и не удалось, но и покидать постель никто не торопился. Одурманенная блаженной истомой, Эда лениво перебирала пальцами его когти, пробуя подушечками их бритвенную остроту. Кит покрывал её позвоночник неспешными поцелуями, словно намереваясь пересчитать каждый позвонок. В какой-то миг его раздвоенный хвост собственнически обвил её щиколотку — Эда сомневалась, что он сам отдавал себе отчёт в этом жесте.

Они разделили остатки вчерашнего хлеба. Она потребовала научить её новым инфернальным проклятиям, и Кит, уткнувшись носом в её шею, звонко смеялся, когда она коверкала гортанные звуки на свой лад. Больше всего ей по-прежнему нравилось весак’дин — универсальное «пошёл на хуй» годилось решительно на все случаи жизни! Кит попытался заставить её замолчать, легонько прикусив мочку уха. В ответ она язвительно сравнила его с порочным волокитой из приключенческого романа, который однажды прочла украдкой. Он слушал её раскрыв рот, искренне заворожённый: в Инфернусе подобной литературы не существовало вовсе, а сам он из людских творений успел познакомиться разве что с поэзией.

Эда честно старалась пересказать сюжет, но вспомнить могла немногое: ей доводилось читать лишь те редкие книжонки, что случайно попадали в лавку. Её внезапно обожгла мысль о том, насколько убогой и крошечной была вся её прошлая жизнь. Она не умела собирать целебные травы, не знала сроков охотничьего сезона и не могла назвать по памяти ни единого поэта. Жгучий стыд за собственное невежество поднял голову из глубин души.

Она задумчиво провела пальцем по тонкому розоватому шраму на его предплечье — следу от серебряного клинка Тенелль, — лихорадочно пытаясь перевести разговор на другое.

Кит тут же заметил перемену:

— Что стряслось?

— Глупости.

— Всё равно скажи. — Он приник поцелуем к её ладони.

Опустив глаза, она с трудом набралась смелости:

— Ты прожил в этом мире ровно столько же, сколько я, но знаешь о нём неизмеримо больше. Театры, книги, базары на другом краю света… А я не знаю ровным счётом ничего. Вся моя жизнь крутилась вокруг лавки да этого проклятого зеркала. Порой мне кажется… кажется, что за пределами этих стен от меня не останется вовсе ничего.

Кит затих. А затем единым движением сгреб её к себе на колени, будто она не весила ни грамма. Его горячая обнажённая кожа отозвалась целительным бальзамом против её собственной.

— Зато я знаю, кто ты, — выдохнул он в её губы. — Ты добрая. — Он поцеловал её в щёку. — Ты храбрая. — Поцелуй лёг на её лоб. — У тебя чудовищный вкус в одежде. — Эта фраза выбила из неё невольный смешок, и Кит улыбнулся, ткнувшись носом в её шею: — Ты кладёшь непомерно много мёда в утреннюю овсянку и втайне безумно гордишься своими кудрями. И по праву гордишься. — Он с благоговейной нежностью пропустил прядь сквозь пальцы: — Ты любишь балаганы и сказки со счастливым концом, а в твоих глазах загорается чистый огонь любопытства всякий раз, стоит тебе столкнуться с чем-то неизведанным. — Он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. Во взгляде его сквозила невыносимая, сокрушительная нежность: — Отсутствие опыта или книжной премудрости вовсе не означает отсутствия дара. Ты вольна стать кем только пожелаешь, Эда. Весь этот мир лежит перед тобой. Стоит лишь захотеть сделать шаг.

Сердце её зашлось от такой щемящей, всепоглощающей любви, какой она не знала за всю свою жизнь. Эта ненасытная жажда близости и тепла жила и в нём тоже — она всем существом чувствовала её в том, как крепко он сжимал её в объятиях. Две оборванные нити, связанные в единый узел.

Когда её губы вновь поймали его рот, из самой глубины груди демона вырвался низкий, вибрирующий звук абсолютного упоения. И Эда долго, самозабвенно старалась заставить его повторить этот стон снова и снова.

— А твои рога… они никогда тебе не мешают? — поинтересовалась она позже, оглаживая пальцами глубокие бороздки на твёрдой изогнутой кости.

— Напротив. С весьма надёжных источников мне известно, что из них выходят превосходные рукояти.

— Я имела в виду — во сне.

— Хм, нет. Хотя в юности однажды умудрился запутаться в ветвях вяза.

Она звонко рассмеялась:

— Пожалуй, даже к лучшему, что здесь нет шёлковых подушек. Ты бы просто распорол их в клочья.

Кит рассеянно мурлыкнул что-то в ответ, увлечённый дразнящими поцелуями по боковой линии её груди:

— Мне бы хотелось, чтобы твоя кожа познала шёлк. Будь мы сейчас в Инфернусе, я бы ухаживал за тобой по всем канонам. Драгоценности, наряды — всё, чего бы твоя душа ни пожелала.

Ухаживал по всем канонам. Сердце Эды испуганно споткнулось. Он произнёс это так буднично, словно само собой разумеющееся.

— Ты имеешь в виду… сватался? В Инфернусе существует обычай сватовства?

— Разумеется. Самец обязан доказать свою состоятельность и доблесть всеми мыслимыми способами. — Голос его стал глубже, хвост лениво огладил её бедро: — Сдаётся мне, я сделал прискорбно мало, дабы мои намерения стали кристально ясны.

Эда заставила себя упереться ладонями в его плечи и слегка отодвинуть его от себя:

— В этом мире сватовство начинается лишь тогда, когда человек тебе по-настоящему дорог. Меньшего я не приму. — Она пытливо вгляделась в его лицо. Ты ведь так и не сказал, что чувствуешь на самом деле.

Кит подобрался, взгляд его мгновенно остекленел настороженностью. И он был прав: зачем обнажать душу? Какой прок признаваться в чём-то большем, чем банальная плотская похоть? Их союзу всё равно не суждено было увенчаться долгой и счастливой жизнью.

Но, святые заступники, как же ей хотелось знать, что в этой мучительной сердечной тоске она не одинока! Кит уже обмолвился о силе своего чувства той ночью на вершине древних монолитов — «я жажду внимать каждому твоему слову, я до безумия истосковался по твоему смеху, я ненавижу каждое мгновение, когда твои глаза смотрят не на меня», — но этих слов было мало. Ужасающе мало — и невыносимо много разом.

Громкий, резкий хлопок взорвал повисшее молчание.

Эда слишком хорошо знала этот звук. Сгорая от стыда, она одним судорожным рывком натянула простыню до самого подбородка.

У изножья кровати, выпучив круглые бельма, сидел Трипп.

— Вон отсюда! — взвизгнула она, швырнув в него подушкой. У бесёнка не хватило соображения увернуться: тяжелый пуховик сбил его прямо на пол.

— Мои глаза! — истошно взвыл он снизу. — Будь прокляты мои бедные очи! Она опутала чарами моего лорда Анселлиса! — Он воровато высунул приплюснутую морду из-за края постели, свирепо сверкая на неё влажными зенками: — Кудлатая чародейка сполна поплатится за свою неслыханную дерзость!..

Ему пришлось спешно пригнуть башку от второй подушки, пущенной на сей раз с куда более сокрушительной силой. Кит недовольно повёл плечом:

— Заткнись, Трипп, иначе я вырву твой поганый язык.

— Н-но…

Тяжёлый нечеловеческий взгляд демона плеснул мертвенно-чёрным маревом первобытной мощи.

Трипп покорно вскарабкался обратно на край матраса и пал ниц, стелясь по простыням:

— Прощения молю, милорд…

— Отныне и впредь ты будешь выказывать Эде Шоу ровно то же почтение, коим обязан мне.

С тем же успехом Кит мог плюнуть бесёнку прямо в рожу. И всё же коротышка с деревянной чопорностью отвесил глубокий поклон:

— Прошу покорно простить, миледи…

Эда ни секунды не сомневалась, что про себя он припас для неё добрую сотню куда более витиеватых проклятий. А ведь мы только-только начали находить общий язык.

Она повернулась к Киту:

— И что помешает ему возникнуть из воздуха прямо посреди… ну, ты понимаешь?!

— Ему строжайше велено являться на зов лишь тогда, когда я сам того потребую. Но этот мерзавец, похоже, начисто растерял остатки манер.

— Никак нет, милорд! — запротестовал Трипп. — Вы самолично изволили повелеть, дабы Трипп взывал к вашей милости в часы величайшей опасности! На грани жизни и смерти!

— И кому же, позволь узнать, грозит неминуемая смерть прямо сейчас?