Пожинать и сеять (ЛП), стр. 60

Его взгляд тут же мазнул по ее лицу с неприкрытым, хищным интересом:

— Выражайся яснее, моя радость.

Эда фыркнула:

— Вытащи мысли из выгребной ямы.

— Решительно невозможно. Но да: нести тебя мне вполне под силу.

— А сможешь скакать по-настоящему быстро?

— Разве мы куда-то отчаянно спешим?

— Нет. Но до сих пор я неслась на твоей спине лишь тогда, когда за нами по пятам гналась смерть. У меня ни разу не было возможности ощутить этот полет. — Эда понизила голос почти до заговорщического шепота: — Порази меня?

Глаза Кита полыхнули шальным, ликующим пламенем.

Восторженный крик Эды заставил стаю черных дроздов с шумом брызнуть из ветвей — темный взрыв перьев на фоне водянистого утреннего неба. Прежде она бы позавидовала этим птицам, но теперь и сама познала, каково это — лететь над землей.

— Быстрее! — во все горло крикнула она в свистящий ветер.

Под ней Кит встряхнул тяжелой смоляной гривой. Копыта мерно и сокрушительно вбивались в дерн. Из-под них веером летели влажные комья земли. Его мощный круп ходил ходуном, подобно яростному черному морю в шторм, однако Эду почти не трясло в седле. Она не смела разжать пальцы, побелевшие от бешеной хватки за шелковистый конский волос, не смела ослабить кольцо бедер вокруг его ребер — и все же чувствовала: при желании она могла бы раскинуть руки в стороны. Если бы захотела.

«Я не позволю тебе упасть», — пообещал он.

«Я знаю», — ответила она.

Они летели вдоль берегов Эмбеля, споря с самим ветром. Речная гладь смазалась в сплошной вихрь, и в кривом зеркале волн Эда на миг увидела то, что открылось бы случайному путнику: призрачный вороной жеребец, чьи копыта едва ли касаются травы, и золотоволосая дикарка, оседлавшая его без узды и седла. Что подумал бы тот, кто встретил их на тракте? Решил бы, что узрел невинную деву, похищенную водяным кельпи себе в невесты? Или деву-воительницу, мчащуюся в сечу? Пожалуй, крупица правды таилась в обоих обличьях.

Птицы с пронзительным граем неслись над ними, ныряя и взмывая ввысь. В ушах стоял оглушительный гул ветра. Грудь распирало от пьянящего ликования. Эда выпрямилась во весь рост и испустила дикий, звенящий крик чистого восторга. Что бы ни ждало меня впереди, эту минуту у меня уже никто не отнимет.

Кит сбавил бег лишь тогда, когда впереди выросли щербатые зубцы блэкбриджских крыш. Среди бурых крестьянских угодий замелькали первые бревенчатые постройки. Последние полосы пшеницы спешно косили косами, связывая золотые колосья в тяжелые снопы и грузя на телеги для зимних закромов. Конь замер у кромки одного из таких полей, укрывшись за густой стеной дикого терновника близ наезженного тракта.

— Могу ли я уповать на то, что оставил тебя под впечатлением? — Кит стряхнул пыль со своего дублета, вернув себе человеческий облик.

Пылающие щеки выдавали ее с головой:

— Безоговорочно.

— Хм. — Он шагнул вплотную, нависая над ней: — В таком случае я взыщу причитающуюся мне награду.

Я ни о какой награде не договаривалась. Вслух она этого не сказала. Вместо этого замерла на месте, замирая от щекочущего ожидания — готовая к тому, что он склонит голову и вопьется в ее губы жадным поцелуем, как прошлой ночью. Однако Кит лишь бережно поднес ее руку к своим губам, прижавшись к костяшкам пальцев, и взглянул на нее снизу вверх из-под темных ресниц.

Сердце Эды споткнулось.

«Я приму все, что ты мне бросишь, — шептал он в темноте. — Твою злость, твое отвращение, твое презрение. Я ненавижу каждое мгновение, когда твои глаза смотрят не на меня».

Его наваждение наверняка было лишь скоротечной, хмельной блажью демонической крови. Кит мог быть предельно искренен прямо сейчас, но Эда не была круглой дурой. Скольким хорошеньким смертным девам он дарил свое внимание прежде? Скольким нашептывал на ухо слова слепой страсти лишь затем, чтобы костер угас ровно в ту секунду, когда занялось пламя? Не стой она на краю неминуемой гибели, не отмеряй судьба ее дни коротким, свистящим полетом арбалетного болта — быть может, она вела бы себя осторожнее. Заставила бы себя задушить эти растущие чувства к созданию, которое никогда не будет принадлежать ей по-настоящему.

Все это неизбежно пахло надвигающейся катастрофой. Обрели ли Виола и Криспин свой счастливый конец на подмостках театра, Эда так и не узнала, но ей самой уж точно не суждено было встретить старость в объятиях великой любви.

И всё же… Здесь, рядом с Китом, когда он смотрел на неё с такой обнажённой жаждой… всё это казалось мучительно близким. Почти осязаемым.

— Пойдём.

Эда плотнее перехватила ворот плаща у горла, когда они вошли в городские ворота. Клинки наводнили улицы в устрашающем количестве. В Блэкбридже насчитывалось три отдельных гарнизонных казармы — и сегодня они, судя по числу разъездов и патрулей, стояли совершенно пустыми. После того как двоих колодников увели прямо у них из-под носа, вряд ли крепость Фелл оставили без усиленной стражи.

Её ладони покрывались испариной при каждом ало-серебряном проблеске лат, при каждом тяжёлом лязге кованых сапог по мостовой. Пешком путь продвигался медленно, однако Кит был достаточно благоразумен, чтобы не обращаться в жеребца: сейчас исполинский вороной конь послужил бы верной наводкой для любого патрульного. Он следовал за ней шаг в шаг в кошачьем обличье, которое, похоже, любил больше всех остальных.

Несмотря на едкий, кислый привкус страха, повисший над трущобами, повседневную работу никто не отменял. Мелькали слуги и прачки, стряпухи, красильщики и подёнщики. На углу улицы стоял чумазый мальчишка, протягивая прохожим рваный чепец и вымаливая медные гроши. Простой люд, вынужденный выходить на враждебные улицы, пока знать отсиживалась за высокими глухими заборами.

Пустое брюхо не перестанет сводить судорогой лишь оттого, что в тенях рыщут чудовища.

Быть может, именно поэтому к тому моменту, когда они подошли к особняку верховного губернатора, Эда чувствовала себя взвинченной и злой как собака. Сквозь кованые парадные ворота её провели куда быстрее, чем в прошлый раз. Когда перед ней распахнулись двери кабинета Абеляра Вольфрама, она лишь сумрачно скривилась, слыша, как за спиной щёлкает замок. Покои щеголяли всё той же холёной роскошью: тканые ковры, начищенные бронзовые канделябры, дубовые панели. Оконные створки были демонстративно, наглухо заперты.

Глаза Вольфрама округлились, стоило его расфокусированному взгляду наконец зацепиться за её фигуру. Снимать зачарованный плащ она не стала. Коса растрепалась после бешеной скачки, выбившиеся пряди стояли дыбом. Пусть видит перед собой болотную ведьму, если это заставит его говорить со мной всерьёз.

— Вы так и намерены сидеть сложа руки, пока твари Флориана Фейна безнаказанно рвут людей на ваших улицах, господин верховный губернатор?

Губы Вольфрама брезгливо дрогнули:

— Попридержи язык, юная леди. Я и без того иду на чудовищный риск, позволяя тебе переступать порог моего дома.

— Вы собираетесь выдать меня властям?

— Это целиком и полностью зависит от Кит’рата. Намерен ли он и дальше грозить моим детям расправой?

Кит раздражённо фыркнул:

— Едва ли в этом есть нужда. Полно тебе, Абеляр. Не пытайся убедить меня, будто не жаждешь разделаться с этой досадной напастью. Блэкбридж тебе небезразличен. А Флориан Фейн — одновременно и плевок в твои благородные устои, и прямая угроза твоему тёплому креслу.

Вольфрам не стал отпираться. Он разгладил ладонями полы своего бархатного колета винно-золотого сукна — оттенка, который, по скромному мнению Эды, лишь придавал его лицу болезненную желтизну, — и тяжело поднялся на ноги. Обогнул письменный стол:

— А каковы твои истинные побуждения, Кит’рат? С какой стати ты так рьяно добиваешься падения епископа? — Его цепкий взор метнулся к Эде: — И ради чего этого добивается она?

— Суть нашего договора тебя не касается. Будь уверен: я бы не порол горячку и не являлся сюда, не будь у меня веской причины.