Пожинать и сеять (ЛП), стр. 57

— Ты считаешь умение выворачивать законы всемирного тяготения заурядной штучкой?

Она не удержалась от подколки:

— Вряд ли это настолько трудно.

— Даже среди моего племени подобное искусство даётся единицам. — Он развёл руки в стороны и с шутовским изяществом крутанулся на пятках, очерчивая пальцами ночной небосклон. Звёзды окружили его силуэт тысячами крошечных мерцающих костров. — А что подвластно тебе, дорогая?

— Я весьма недурно вышиваю крестиком.

Губы его дрогнули в усмешке.

Эда опустилась на холодный камень, глядя, как сквозь сплетение ветвей вдали мерцают языки речных костров:

— Я хочу остановить его. Епископа.

Кит опустился рядом с ней. Если перевязанная рука и причиняла ему боль, он не подал виду; быть может, рана уже начала затягиваться.

— Это в точности то, чего жаждет Бейлион. Ты же понимаешь? Ты и епископ, стравленные друг с другом, грызущиеся словно цепные псы. Марионетки, за нити которых он дёргает из темноты. Он будет упиваться зрелищем, гадая, кто из вас выйдет победителем.

— Бьюсь об заклад, три тысячи лет епископа прельщают его куда сильнее, чем наши жалкие десять. Но раз он до сих пор не вмешался сам… быть может, ты и прав. Быть может, он затеял всё это исключительно ради собственной забавы. Я не знаю и знать не желаю. Я выведу Флориана Фейна на чистую воду, и когда его швырнут в темницу и он не сумеет исполнить свою часть договора, мистер Ночь убьёт его за это.

— Вы с братьями всё ещё должны десять лет.

— Я отдам ему свои собственные, если потребуется. То, что от них осталось.

Тонкие губы Кита натянулись в нить:

— У тебя не наберётся столько.

А-а. Разумеется, он знал, сколько времени ей отмерено до гроба. Любой демон, скрепляющий Пакт, чувствует оставшийся век человека нутром. Бессмысленно вступать в сделку со смертным, который не способен расплатиться по счетам.

— Сколько… сколько мне осталось?

— Ты действительно желаешь это знать?

Нет, — решила она про себя. Знать правду было бы во сто крат страшнее. Впрочем, сосчитать было несложно: Кит забрал полвека, а Эда уже успела прожить на белом свете двадцать лет. Мало кто в трущобах Блэкбриджа дотягивал до восьмого десятка. Всё, что у неё оставалось в запасе, едва ли переваливало за считаные единицы. А то и меньше.

Эда принялась остервенело ковырять ноготь. Ночной ветер играл их волосами, и до её ноздрей вновь донёсся его дурманящий запах — странный, пьянящий, похожий на озоновый след от удара грозовой молнии.

Кит продолжил:

— Прежде падение епископа тебя ни капли не волновало. Ты жаждала лишь вернуть братьев. Теперь они на свободе. Отдай Личу проклятое зеркало, сдай Бейлиону его последние крохи лет — и бегите на чужие берега. Разве не таков был твой замысел?

Он произнёс это текуче, безупречно ровным тоном. Истинная фальшь: столь нарочито безразличным голосом задают вопросы лишь тогда, когда ответ на них имеет сокрушительное значение.

— Таков. Но теперь всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу ту растерзанную девочку на камнях… братьев в смрадной яме… распоротую ногу Лори… — Она оборвала себя на полуслове. Сделала глубокий судорожный вдох. — Мне бы очень хотелось, чтобы мне было плевать на то, что он творит с Блэкбриджем. Я почти всю свою сознательную жизнь люто ненавидела этот город. Фейн окрестил его гноящимся нарывом на теле земли, и он, верно, прав… но это мой дом. Это мой гноящийся нарыв.

— Занимательное сравнение.

— Я хочу, чтобы Бен и Лори прожили долгую, счастливую жизнь. Были свободными людьми. Иначе ради чего я отдала собственную? Какой прок в жизни, если ты не делаешь с её помощью хоть каплю добра? — Она повернулась к нему всем телом.

Под его взглядом — открытым, терпеливым, неотрывным — слова хлынули из неё бурным, неудержимым камнепадом:

— Я честно пыталась оставаться равнодушной, ведь именно так мы жили всегда: Бен, Лори и я. Мы никого не впускали в свой мирок. Мы не могли позволить себе думать о том, что творим, приводя всех этих несчастных людей к проклятому зеркалу. Я внушила себе, будто ненавижу их всех. Твердила себе, что они жалкие, алчные глупцы. Что они сами накликали на себя беду. Быть может, так оно и есть… но стоило мне самой оказаться на краю гибели, как я побежала прямиком к тебе. Я назвала тебя лицемером, Кит… но ведь я сама ничем не лучше.

— Я наделала столько ошибок. Если бы мне удалось заставить этого ханжеского ублюдка-епископа пожалеть о том дне, когда его нога вообще ступила на мостовые этого города… быть может, тогда я наконец простила бы себя. — Дыхание перехватывало. — Ты сам сказал: сильные мира сего возвысились лишь потому, что пеклись исключительно о себе. Но, возможно, сила кроется и в том, чтобы переживать о чём-то за пределами собственной шкуры. Я добуду для Северина Лича это чёртово зеркало — и с его помощью докажу, что во Флориане Фейне нет ни крупицы святости. И я не покину Блэкбридж ни единой секундой раньше.

Она и сама не сознавала, насколько отчаянно жаждет этого. Не понимала, пока не высказала вслух.

Эда говорила, глядя на Кита невидящим взором, целиком погружённая в бушующий омут собственных мыслей, а он не проронил ни слова. Она моргнула, стряхивая морок, и вгляделась в его лицо.

Его зрачки чудовищно расширились — круглые, бездонные омуты чернил, поглотившие почти всё золотое сияние радужек, оставив лишь тонкий, трепещущий ободок пламени. В точности такой же взгляд обжёг её, когда они прятались в тенях под сводами «Лиры девы». Но на сей раз морок не скрывал ни пепельно-серой кожи, ни заострённых, подобных лезвиям ушей.

— Всякий раз, когда мне кажется, будто это невозможно, — медленно протянул Кит, — ты продолжаешь изумлять меня.

— Безумием и глупостью смертных?

— Твоей собственной отвагой.

Она вгляделась в черты его лица, ища следы привычной издёвки:

— Я не храбрая.

— Храбрая. — Он выглядел почти взбешённым собственной признательностью. Его взгляд жадно скользил по её лицу.

— Что ты станешь делать, когда наш Пакт будет исполнен? — Эда судорожно сглотнула: — Увижу… увижу ли я тебя когда-нибудь снова?

Он замер:

— А ты хотела бы меня видеть?

— Допустим, хотела бы.

Его взгляд опустился; лицо подёрнулось поволокой мыслей, лежавших за гранью её понимания.

— Я мог бы сказать, что не знаю. Но это было бы ложью. — Неуверенно, с едва уловимой робостью костяшки его пальцев мазнули по её руке — намеренное, выверенное прикосновение. Немой вопрос. Приглашение. У Эды перехватило дыхание. — Как только условия Пакта будут выполнены, меня ничто не удержит подле тебя. И всё же…

Его пальцы внезапно разомкнулись с отчаянной жадностью и кольцом сомкнулись на её запястье. Острые когти лишь легко оцарапали кожу, не причиняя боли, пока он притягивал её ладонь к своим губам. Он медленно поворачивал её руку то так, то этак, задержавшись взглядом на тонком розоватом шраме посреди ладони. Веки его отяжелели, полуприкрыв тёмные омуты глаз. Медленно, словно ежесекундно ожидая, что она отдёрнет руку, он склонился ниже и прижался к шраму невесомым поцелуем.

Внутри Эды хлынула обжигающая, дурманящая волна. Она едва смела дышать, панически боясь разрушить это хрупкое колдовство.

— Тогда скажи мне правду, — прошептала она. Неужели я дрожу?

— Правду?

Она кивнула.

Кит прикрыл глаза. Вновь коснулся губами затянувшегося пореза:

— Правда в том, что с той самой секунды, как ты вломилась в мой дом, я не могу думать ни о ком, кроме тебя.

Эда едва сдержала глухой стон. Кит сжал её пальцы крепче и заговорил торопливо, сбивчиво — словно прорвало плотину. Будто другого шанса высказаться судьба ему больше не подарит:

— Я мог бы признаться тебе, что всякий раз, когда ты берёшь меня за руку, я уже заранее проклинаю тот миг, когда ты её отпустишь. В том, что жажду внимать каждому твоему слову — даже когда ты несёшь полнейшую, несусветную чушь. Что я до безумия истосковался по твоему смеху. Что готов водить тебя по всем театрам мира, услаждать твои уши музыкой и показывать все сокровища искусств, если только это заставит тебя улыбаться так, как ты улыбалась в том балагане. — Он поднял на неё невыносимо серьёзный, тяжёлый взгляд: — Вели мне замолчать.