Пожинать и сеять (ЛП), стр. 2

Голос Бартоломью предательски дрогнул:

— К чему именно?

«Сойдёт за ответ».

Она шагнула к Вратам. Их раму покрывала дикая, буйная вязь барельефов, вырезанных с такой дотошностью, словно они не были высечены резцом, а сами проросли из вулканического камня: рычащие горные львы, шипящие змеи, цветы с острыми шипами. В переплетении лепестков и стеблей прятались твари куда более странные: ухмыляющаяся морда крючконосого бесёнка, грозные птицы, оскалившийся клыкастый конь. А на самом верху, у самого замкового камня, склонилась в немом молении группа обнажённых фигур.

Эду пробрала дрожь.

Как бы ни поражало величие рамы, подлинная мощь таилась в самом зеркале. Его гладь не отражала ничего: чёрная, словно беззвёздная полночь, безмятежная, как застывшая гладь лесного озера. Сколько бы Эда ни смотрела в него, по спине неизменно скользили ледяные пальцы первобытного ужаса.

Она коснулась кристаллической породы. Тёплая. Там, где теплу браться было неоткуда. В подвале стоял могильный холод, но по ту сторону зеркала царил совсем иной климат.

— Мистер Ночь, я взываю к вам.

Поверхность камня вокруг ладони Эды пошла рябью, будто жидкая вода.

Бартоломью издал сдавленный, надсадный всхлип:

— Это… его имя?

— Единственное, под которым он мне известен.

Зеркало вспыхнуло жирным самоцветным глянцем и заколыхалось, словно смола. Эда отступила назад, встав плечом к плечу с Бартоломью, и попыталась унять взбесившееся сердце. Разумом она понимала: ей бояться нечего. Но её тело так и не научилось подчиняться холодным доводам рассудка.

— Что происходит? Почему так долго? — Верхняя губа Бартоломью взмокла от пота. Он судорожно кутался в плащ, словно надеясь целиком раствориться в складках сукна.

Эда перехватила его за локоть. Мужчина, похоже, решил, будто она просто пытается его приободрить, и пускай. На деле же она всерьёз опасалась, что он рванёт наутёк.

— Он вам не дворовый пёс, сэр. Он явится тогда, когда сочтёт нужным.

— И… он всегда один и тот же? Я думал, через Врата можно призвать любого демона.

— Зеркало, которое вы видите перед собой, существует и на той стороне — в Ином мире. Большинству демонов не под силу удерживать Врата в единоличном владении. — Она скосила на него взгляд. — А мистер Ночь — вовсе не как большинство.

Судя по исказившемуся от ужаса лицу Бартоломью, замечание прозвучало не слишком удачно, но теперь это уже не имело значения. Поверхность зеркала внезапно вспыхнула маслянистой радужкой, похожей на бензиновую плёнку в лучах заката. И сквозь неё ступил мужчина.

Мужчиной он, разумеется, не был. Но сходство оставалось пугающе близким.

— Эда.

— Мистер Ночь.

Дурацкое прозвище, но оно прижилось намертво. Эда была ещё грудным младенцем, когда он впервые шагнул через зеркало. Лори тогда едва исполнилось пять. Если верить Бену, перепуганный мальчуган всякий раз лепетал нервное: «Доброй ночи, мистер», стоило демону направиться к выходу. Так прозвище и прилипло.

Уж по какой причине, но мистеру Ночи эта кличка показалась забавной. С тех самых пор они иначе его и не звали.

— Этот человек желает заключить Пакт, — произнесла она.

Бартоломью вздрогнул всем телом.

Ледяные серые глаза мистера Ночи лениво сместились к нему. Эда живо представила, каково сейчас Бартоломью: впервые в жизни столкнуться лицом к лицу с демоном. Кожа мистера Ночи казалась неестественно бледной, а волосы — и того белее. Они ниспадали до середины спины роскошной белоснежной гривой. Наряд не уступал внешности: чёрная туника и отделанный серебром дублет — ткань выглядела настолько мягкой, что струилась подобно жидкой воде. При резких, точёных чертах лица и вечной тонкой полуулыбке мистер Ночь был неоспоримо красив. В нём не было ничего откровенно нечеловеческого, и всё же в манере держаться сквозило нечто неоспоримо потустороннее. От этого ощущения у Эды волоски на затылке вставали дыбом.

Демон хищно подался вперёд, скрадывая шаги по направлению к Бартоломью:

— Ты свободна, Эда.

Голос тёк сладко, словно патока, но она слишком хорошо знала, как звучат его приказы. Эда ободряюще сжала локоть гостя:

— Я подожду наверху.

— Ну так поведай мне, — вкрадчиво пропел мистер Ночь ей вслед, пока она поднималась по ступеням. — Чего жаждет твоя душа?

Подслушивать ей категорически запрещалось. «Меньше знаешь — крепче спишь, — твердил Бен. — Их дела нас не касаются».

Однако Эда редко отказывала себе в удовольствии потешить мрачное любопытство. Лори обзывал её патологически носатой. Может, и так, но мистер Ночь смотрел на её выходки сквозь пальцы, к тому же он всегда чуял, когда она сует нос не в своё дело. Для неё этого было вполне достаточно.

Эда почти прикрыла подвальную дверь — оставив щёлку буквально в пару дюймов — и опустилась на корточки, прильнув к проёму. В пролёте лестницы как раз виднелся затылок Бартоломью. Но куда отчётливее выступал мистер Ночь, мерно мерявший шагами комнату. Даже в движении он сохранял сверхъестественную неподвижность: ни крупицы лишнего усилия, ни единого случайного жеста, каждый шаг выверен с точностью часового механизма. Его голова покоилась на плечах с противоестественным спокойствием. Куда бы он ни поворачивался, его немигающий взгляд ни на миг не покидал Бартоломью. Это напомнило Эде заколдованные портреты в сумрачных галереях, чьи нарисованные глаза неотступно следят за каждым твоим шагом.

Бартоломью выдавил что-то сорванным, тонким голоском. Единственное, что долетело до Эды, — слово «справедливость». В голове тут же закружился вихрь догадок. Значит, не банальные деньги. Месть? Она подслушивала достаточно часто, чтобы знать: эти два повода правили бал. Если бы только сделочники осмеливались говорить о последствиях вслух, возможно, куда меньше безумцев стремилось бы переступить порог лавки. Подобные сделки редко кончались добром.

Однажды, вспомнила Эда, к ним явился бедняк, умолявший о золоте — о таком куше, который не смогли бы промотать и правнуки его правнуков. Мистер Ночь обратил булыжники в золотые марки; наутро они заполнили тесную каморку нищего в доходном доме, громоздясь под потолок и вываливаясь из распахнутых окон на мостовую сверкающим дождём. Обезумевшие соседи облепили дом как саранча, расхватывая монеты в пьяном угаре, пока не подоспели рыцари Ордена Клинка и не конфисковали остатки. Бедняк, справедливо обвинённый в союзе с нечистью, в ярости и отчаянии примчался назад, в лавку Шоу.

«Ты забыл уточнить, где и как желаешь получить своё драгоценное золото, — бросил ему тогда мистер Ночь. — А теперь проваливай, пока я не выпустил тебе кишки прямо здесь. Если, конечно, ты не жаждешь заключить ещё одну сделку?»

Не прошло и двух недель, как Клинки выследили и вздёрнули несчастного.

Некоторое время спустя в подвал пришла молодая женщина, заливаясь слезами из-за неверного супруга. «Я так люблю его, но его взгляд вечно ищет других. Боюсь, я потеряю его. Сделай так, чтобы он видел лишь меня одну!» Мистер Ночь преподнёс ей зачарованное кольцо. К утру её муж ослеп. В разорённой темноте собственных глаз он видел лишь её фигуру — и сияющий ободок перстня, маячивший перед ним призраком, куда бы он ни повернулся. Безумец назвал это проклятием. И задушил жену прямо в гостиной. Городские листки трезвонили об этом преступлении не один день.

Отвращение Эды боролось с жгучим интересом, пока она разглядывала Бартоломью. Она презирала любого, у кого хватало дурости связываться с чертями, и ненавидела саму необходимость приводить их к мистеру Ночи. Но по крайней мере, когда люди молили о несметных богатствах, неземной красоте или власти, её неприязнь казалась оправданной. Жадность и тщеславие презирать легко. Но явиться сюда ради мести? Чтобы заглушить боль растоптанного сердца или исправить чудовищную несправедливость?

Таких ей было искренне жаль.

Мистер Ночь замер на месте:

— Моя цена. — Он задумчиво провёл пальцем по нижней губе. — Двадцать лет.