Последняя луна (ЛП), стр. 5

Длинный коридор с изолированными остеклёнными боксами. Жуткая, противоестественная тишина, сквозь которую пробивается лишь бешеный ритм моего пульса. Поворачиваю голову направо. В первой камере кто-то есть. Или что-то. Монстр. Мутировавшее животное — один из подопытных объектов, на которых изучают влияние лунных осколков на земную биологию. Замираю, вглядываясь в очертания крупного хищника из семейства кошачьих; его оранжевые глаза буравят меня с неприкрытой злобой. Делаю шаг ближе к стеклу. Пасть зверя распахивается — и я отшатываюсь назад, когда в нескольких сантиметрах от моего лица в преграду с грохотом бьёт столб пламени. Прозрачное бронестекло с коротким мерцанием поглощает жар огненного дыхания.

Иду дальше. По обе стороны тянется бесконечная череда искажённых тварей, пока я не замираю в паре шагов от камеры с номером восемь. Мне страшно смотреть: то, что откроется внутри, станет точкой невозврата. Снова медленно втягиваю воздух и выдыхаю сквозь зубы, собирая остатки самообладания.

Двуногое существо с пепельно-серой кожей поднимается во весь рост, заметив моё присутствие, и медленно подходит к стеклу. Я вижу свежие рваные раны: плоть лопается и сочится дымом. Дурной знак. Мне приходится задрать подбородок, чтобы встретить взгляд существа. Секунды растягиваются в вечность. Мы смотрим друг на друга, и я застываю, глядя в эти глаза, которые невозможно перепутать ни с какими другими: один лазурно-голубой, второй карий. На долю секунды мне кажется, что существо тоже узнало меня. Прижимаю затянутую в перчатку ладонь к холодному стеклу в надежде на ответный жест, но тварь лишь разевает пасть в яростном беззвучном реве — звукоизоляция бокса глушит крик намертво.

Отступаю на шаг назад, пока спина не упирается в стекло противоположной камеры. Оборачиваюсь. Внутри — человек. Или то, что от него осталось…

— Пожалуйста…

Звук не проходит сквозь барьер, но я отчётливо читаю мольбу по движению его изуродованных губ. Кожа субъекта покрыта глубокими трещинами и дымится, будто внутренности выжигает скрытый пожар. С силой ударяю ладонью по стеклу в бессмысленной попытке помочь, но слабая искра человеческого сознания в его глазах гаснет прямо на глазах, сменяясь звериным бешенством.

— Значит, это правда… — шепчу я, вновь оборачиваясь к разноцветным глазам за стеклом восьмого бокса.

Ньелит, лунный добытчик, превратилась в чудовище, лишённое малейшего признака разума. А это значит лишь одно: реализуя проект «Селена», Арно переступил черту, за которой ничего человеческого уже не осталось.

Осознание обрушивается на меня с сокрушительной силой. Да. Ньелит здесь. Вот только это больше не она.

Глава 4

Нил

Теперь сияния отмеряют смену сезонов, а переливы их оттенков в обитаемой полосе породили верования самого разного толка. Так, зимой полыхает тёмно-синее с лазурным сияние. Весной — пурпурное с серебром. Летом — золотое с блёкло-розовым. А осенью — зелёное с оранжевым. Лишь на одну-единственную ночь небеса гаснут, и небосвод напоминает о временах до удара: тридцатого октября, в годовщину падения Луны.

Смена дня и ночи исчезла. Чтобы удержать двенадцатимесячный календарь, сутки растянули до двадцати восьми часов. Это сломало привычный сонный ритм и перекроило рабочие смены.

Энергия в дефиците, её выработка целиком завязана на осколках, поэтому каждому гражданину отведён строгий суточный лимит воды и электричества. Перерасход карается санкциями и штрафами.

Фрагмент из книги «Селестара: Мир после падения Луны»

Оставляю дом за спиной и, прошагав по широкой улице под присмотром дежурных стражей, выхожу к пропускным воротам, отсекающим пятое кольцо — мой мир, который подарил нам брат и который я сумел удержать, — от остальных районов и ядра. Там живёт Алверон, там закопано моё прошлое: детство, кусок юности. Прошлое, куда мне не хочется возвращаться, но которое ежесекундно напоминает, через что пришлось пройти, лишь бы не сгнить на дне. Иду спокойно, в форме лунного добытчика. Позже нужно появиться в академии, но прямо сейчас я вовсю пользуюсь привилегиями своего нового статуса и выбираю глайдер.

Прохожу мимо турникетов межкольцевого поезда и поднимаюсь по лестнице на платформу глайдеров. Мой борт подойдёт через пару минут. Сверху отлично видно перрон поезда: в этот час вагоны забиты под завязку.

У досмотровой рамки парень безуспешно пытается пробиться в четвёртое кольцо.

— Проход закрыт, — чеканит страж, даже не поднимая глаз от сканера.

Терминал загорается тревожным красным. Парень срывается на крик, умоляет пропустить — у него сестра в больнице. Страж стоит скалой, а через секунду подваливают ещё двое и скручивают бедолагу. В верхние кольца хода нет. Да и вниз, к бедным, просто так не спустишься. Вопрос безопасности и строгого порядка: властям нужно душить контрабанду энергии, нелегальные вещества и предотвращать хаос, который вспыхнет в ту же секунду, позволь людям свободно шастать между ярусами.

Сую свои документы тому же стражу. Тот мажет по мне равнодушным, механическим взглядом терминатора и жестом пропускает вперёд. Невольно жалею отца: чтобы доехать на поезде сквозь кольца до своей смены в первом кольце, ему приходится унижаться на бесконечных досмотрах. Он техник-энергетик, следит за целостностью высоковольтной сети. Каждую неделю ему приходится перепрошивать допуски на своём наручном компьютере, подтверждая маршрут, график и место работы.

Запрыгиваю в салон глайдера. Мои попутчики — страж, чиновник магистрата (судя по дорогому костюму) и пара незнакомых добытчиков. Плюхаюсь в мягкое кресло: впереди двадцать минут комфортного спуска в самое ядро Эсперии.

Небо над городом тускло тлеет блёклым зелёным, который к ноябрю окончательно уступит место холодной синеве. Зрелище завораживало бы, не вертись мои мысли вокруг дня рождения брата. Вернее, вокруг напоминания о том, что я больше никогда его не увижу… Потому что он мёртв.

К конечной станции в желудке завязывается тугой узел из нервов и предчувствия беды. Я остаюсь в салоне один. Спрыгиваю на платформу и втягиваю сырой воздух.

Шагаю по пыльной брусчатке, сдерживая слёзы. Дома вокруг не дотягивают до высоток моего кольца, но всё равно сжимают улицу каменными исполинами; сырой туман быстро глушит призрачные переливы сияния.

Мне нравится возвращаться в район, где я рос. Вспоминать завод, на котором вкалывала мама, и жёсткие лимиты на электричество. Быстрый душ на пару со старшим братом наперегонки, пока отец орал из-за двери, что мы вот-вот спалим суточный объём воды. Наш смех. Наш дом. Хитрющий прищур Вика и то, как у меня перехватывало дух от восхищения при каждом его шаге.

Так было всегда. И когда он поступил в академию. И когда стал добытчиком. И когда превратился в героя.

При мысли о маме под рёбрами словно проворачивается зазубренная спица. Она никогда не хотела, чтобы я шёл по его следам. До сих пор в ушах стоит её надрывный голос: герои долго не живут, а ей не нужны подвиги — ей нужна семья.

Ей нужен хотя бы один живой сын.

Мне не нужно смотреть на часы, чтобы понять: начинается вторая рабочая смена суток. В старые времена сутки были короче, и я ума не приложу, как люди докатастрофного мира — того, где были нормальные день и ночь, — вообще успевали жить. Двадцать четыре часа — это не двадцать восемь. Толпа рабочих молча тянется к убогим заводам ядра. Кто-то уважительно кивает мне, видя форму, большинство предпочитает отвести глаза. Мне плевать.

Взгляд цепляется за глухой серый массив местной школы: у людей на дне нет средств, чтобы возить детей в школы четвёртого кольца, как поступают привилегированные семьи. Рядом с корпусом пустует двор, и вдруг я замечаю там движение. Нечто чужеродное… или некто.

Страж?

Сжимаю челюсти и шаг за шагом перехожу дорогу. В уши бьёт гудок проносящегося поезда, и поднятая им воздушная волна толкает меня прямо к цели.