Последняя луна (ЛП), стр. 47

— Дело не в мясе птицы, а в насекомых.

— Считай, что это такой соус.

Я с трудом сглатываю.

— Соусы, которые знаю я, выглядят несколько иначе.

— Вечно забываю, в каких условиях ты росла.

В его словах нет презрения — только обезоруживающая естественность, будто он только сейчас осознал пропасть между нами.

— Чтобы выжить в ядре, приходится жрать любое дерьмо. Вроде супа из мха… — Он кривится от отвращения.

Я понятия не имела, откуда он родом. Пропасть становится ещё шире.

— Ты родился в ядре?

— Ага. Но когда мне стукнуло тринадцать, брат поступил в Академию лунных добытчиков, и мы перебрались в пятое кольцо.

Я молчу. Понимаю, насколько болезненны для него воспоминания о брате, и хочу дать ему время — вдруг он захочет добавить что-то ещё. Нил молчит, но я замечаю, как темнеет его взгляд, и внутри у меня всё сжимается.

— Каково это — жить в ядре? — спрашиваю я после затянувшейся паузы.

Я подцепляю кусочек на вилку и разглядываю его, пока он переводит дух.

— Дерьмово, если честно. — Он коротко усмехается без тени веселья, после чего лицо снова каменеет. — Суточного лимита энергии едва хватало на самое элементарное. Воду делили по литрам, чтобы просто не сдохнуть от жажды. Нормально помыться удавалось по большим праздникам. А жратва… дрянь полная, я же говорю. Суп из мха. Вечная морось над головой. И всё равно детство я вспоминаю с теплотой. Родители из кожи вон лезли, чтобы у нас с братом было хоть что-то. А Вик… Вик был лучшим братом во всей Селестаре.

Нил вздыхает и прижимает ладонь к груди, касаясь кулона с кольцом. Я знаю: под ним скрывается татуировка — точно такая же, как была у его брата.

— А каково это — стать самым блестящим учёным Ибериона всего в…?

— Всё сложно. С самого детства я была одержима разгадкой тайн Луны. Мне это безумно нравилось, но пришлось пожертвовать временем с дедушкой: нашими шахматными партиями, вечерами за книгами и выпечкой… — На мгновение я теряюсь в воспоминаниях детства: в дедушкином смехе, в его запахе кофе и тыквенного сиропа. Я чувствую терпеливый взгляд Нила — он ждёт продолжения, отчаянно жаждет его, интуиция меня не обманывает. Однако делиться тем, что принадлежит исключительно нам с дедом, я с ним не стану. — Мне было двенадцать, когда я начала работать в лаборатории.

— И сколько времени прошло с тех пор?..

Всё такой же настырный. Я прячу улыбку, едва не сорвавшуюся с губ:

— Мне девятнадцать, добытчишка.

Я пытаюсь прикинуть его возраст. Он выглядит немного старше меня, но ненамного. Говорил, что пошёл в добытчики после гибели брата. А подготовка длится шесть лет…

— Ну так что, рискнёшь угадать? Сколько дашь?

Я тут же заливаюсь румянцем, поняв, как откровенно его разглядывала:

— Ну… тридцать? — произношу с максимально серьёзной миной, на какую только способна.

Его ошарашенный вид стоит любых усилий.

— Тридцать? Серьёзно? Настолько паршиво я выгляжу?

— Поверь, я ещё проявила щедрость. На самом деле ты выглядишь ещё старше, — отзываюсь я и не сдерживаю смешка.

Он запускает в меня насекомым из начинки, и я с визгом отскакиваю. Вскакиваю так резко, что стул за спиной с грохотом валится на пол.

— Эй! Это верхом невоспитанности! Тебя не учили, что с едой не играют?

— Вообще-то нет. — Нил швыряет ещё одну личинку; она плюхается прямо в вязкую жижу на краю моего подноса.

Если у меня и оставался хоть мизерный шанс притронуться к этой подозрительной стряпне, то теперь он растаял без следа.

— Ладно, колись, добытчишка, сколько тебе лет?

К Нилу возвращается та самая улыбка, от которой по всему моему телу разливается жар. Я поднимаю стул, снова сажусь и выжидающе смотрю на него.

— Тебе какую версию: официальную или настоящую?

— В смысле?

— Двадцать три. Но для Ибериона мне стукнуло двадцать четыре ещё в феврале.

— А когда день рождения на самом деле?

— Одиннадцатого ноября. А у тебя?

— Двадцать третьего апреля.

— И как его принято отмечать в высших кругах? — спрашивает он, доев свою порцию. Нил скрещивает руки на груди и слегка откидывается назад.

Я вспоминаю свои дни рождения. Ожидание Арно — и неизменное одиночество вдвоём с дедушкой. Мы пекли инжирные пироги и играли в шахматы. Позже, когда я стала взрослее… я проводила эти дни запертой в лаборатории, но Арно о них всё равно не вспоминал. Он ни разу меня не поздравил — если не считать того дня, когда мне исполнилось двенадцать и он впервые привёл меня туда. Сейчас это место видится мне настоящей тюрьмой.

— Мне жаль, Изз…

Я отодвигаю тарелку и встаю. Делаю несколько шагов, уходя подальше от стола и от его жалостливого взгляда, и начинаю говорить:

— Способности к науке проявились у меня очень рано. Мой от… Арно нанял учителей. Они преподавали мне дома не просто базовую школьную программу, а куда более сложные, специализированные дисциплины. Он твердил, что я вундеркинд, что мой талант нужно раскрыть во всём блеске. — Я горько усмехаюсь. — В день, когда мне исполнилось двенадцать, он впервые поздравил меня. Только не с днём рождения, а с тем, что я завершила обучение с ожидаемым результатом и теперь готова перейти к следующей фазе: к работе в лаборатории. — Я замираю, глядя в потолок повлажневшими глазами. — Сначала меня приставили к другим учёным, но я быстро превзошла их и возглавила Департамент биологической селеноинженерии. Я обнаружила, что некоторые элементы, содержащиеся только в осколках Луны, обладают свойствами, способными принести нам пользу. Изменить Селестару к лучшему. С этого начались мои исследования и опыты: сначала на растениях, потом на животных. Так зародился проект «Селена». Или, во всяком случае, то, что я считала проектом «Селена». — Под конец голос срывается и предательски дрожит.

Нил поднимается и медленно подходит ближе, словно боится, что любое неосторожное движение спугнёт меня.

— Даже представить не могу, каково расти вот так. Мои дни рождения — это всегда смех, сладости и восторг, когда разворачиваешь подарки. Пусть даже копеечные безделушки, они были на вес золота. А ты… — Он замолкает и делает ещё шаг, сокращая разделяющее нас расстояние. Я не отступаю. — Спасибо, что рассказала.

Он стоит совсем близко. Слишком близко. Или, быть может, недостаточно.

— У тебя был отец, который не был отцом вовсе, но ты всё равно выстояла.

— Нельзя тосковать по тому, чего у тебя никогда не было, — отрезаю я.

— Он растил тебя ради собственных целей. Это несправедливо. Он пытался превратить тебя в послушный инструмент, а ты засияла во всём блеске вопреки всему. Не потому, что он этого хотел, а потому что ты сама по себе… — он наклоняется ещё ближе, так что я чувствую его дыхание на своих губах, — ослепительна.

Я замираю. С трудом сглатываю и тону в синеве его глаз. Нил едва касается меня, но от этого прикосновения кожу обжигает огнём. Я делаю шаг к нему, совершенно не думая. А может, наоборот. Может, мне просто отчаянно нужно было, чтобы хоть кто-то посмотрел на меня так, как смотрит он. Словно я — единственное, чего он желает в этом мире. Его лоб слегка касается моего. Невесомое, бережное касание. Я вижу, каких усилий ему стоит сдерживаться; кончики его пальцев ласкают мою талию, давая понять: выбор за мной. Я могу отстраниться, а могу подойти ближе.

И я подхожу.

Мои губы находят его губы в медленном, робком поцелуе — точно мы оба боимся разрушить нечто хрупкое. Но мы не ломаемся. Мы вспыхиваем. И впервые за долгое, бесконечно долгое время я чувствую, что больше не одна.

Глава 35

Нил

Самопровозглашённые «повстанцы» представляют собой не что иное, как преступную группировку, действующую вне закона. Они проникают в охраняемые зоны, саботируют работу объектов и распространяют заведомо ложные сведения с целью посеять панику среди населения. Данные лица не подчиняются ни одному легитимному органу власти, а их действия ставят под угрозу стабильность всего общества.