Большая охота (СИ), стр. 38

Григорий Павлович перевёл взгляд на Романа.

— Подготовку продолжать.

— Уже исполняется, — сказал тот, явно привыкший к характеру своего дядюшки.

Отменять охоту никто не собирался. Мы лишь договорились провести её в присутствии людей, которые очень хотели бы отменить.

А я отправился собирать копию застёжки из подручных материалов.

Я позвонил Лене и попросил найти в моей походной мастерской ящик с ювелирным стеклом, переносной ограночный круг и резцы. Левашово находилось рядом, поэтому всё необходимое доставили меньше чем за час.

Рабочее место устроили во всё той же малой оружейной. Егоров принёс фотографии оригинала. По ним я выпилил две половины застёжки, соединил скрытым шарниром и выбил расходящиеся по краям ветви. Повторять каждую царапину не требовалось — достаточно было воспроизвести силуэт и старую чеканку.

Сине-зелёное стекло нужного тона нашлось не сразу. Ни одна стекляшка не сможет повторить игру оттенков грандидьерита, но я мог подобрать наиболее близкий оттенок к тому, что камень давал при холодном дневном свете.

Найдя нужный образец, я придал ему старую овальную огранку с широкой площадкой и тяжёлыми гранями, посадил в оправу, затемнил серебро и прошёлся кожей по выступам. На обороте вырезал слово «КОПИЯ» и поставил дату.

Григорий Павлович сравнивал обе застёжки почти минуту.

— Вблизи почти видно разницы, — наконец сказал он. — Но у меня и глаза уже не те…

— Главное — не подпускайте к ней ювелиров.

Князь покосился на меня.

— Одного уже подпустил. Хватило, благодарю.

Ночью подморозило и снова выпал снег.

Пороша легла на слежавшиеся сугробы, обозначив колеи. У стволов темнели проталины; на полях мартовский наст держался прочно. След читался ясно. К полудню потянулись гости. Охрану поставили так, чтобы они видели корсаковских егерей, а не оцепление. Старинная охота уживалась с современным недоверием.

Мы со Штилем вышли встречать Самойловых. Камердинер с утра принёс нам охотничью одежду. Тёмно-зелёный кафтан сидел на телохранителе безупречно и потому раздражал его особенно сильно.

— Тебе идёт, — улыбнулся я.

— Непривычно и неудобно, — мрачно отозвался Штиль.

— Придётся соответствовать стилю. Потерпи.

Автомобиль Самойловых остановился у крыльца. Во дворе разгружали сёдла и дорожные чемоданы, из белого флигеля доносился собачий гомон. Усадьба не изображала прошлое. Она просто на два дня вернулась к некогда привычному порядку.

Алла уже была в малой гостиной. Она разговаривала с матерью и застёгивала перчатку. Тёмно-синий костюм для верховой езды сидел на ней настолько естественно, что я снова вспомнил: до нашего знакомства у неё была невероятно насыщенная жизнь, о которой я знал далеко не всё.

— Вот вы где, Александр Васильевич, — улыбнулась она. — А ведь матушка думала, что вы уже в оружейной.

— До вчерашнего вечера это было правдой, — отозвался я, поприветствовав дам.

— А сегодня вы, наконец, вспомнили про лошадей?

— Пришлось. Хотя, признаюсь, наездник из меня посредственный — мало практики. Но для вас, полагаю, эта прогулка будет более приятной.

Графиня скупо улыбнулась.

— Мы бы предпочли, чтобы это и вправду было всего лишь прогулкой, — сказала она. — Охотиться на диких зверей, когда в наше время давно не требуется добывать пропитание — варварство! Я ещё могу понять жителей отдалённых губерний, где тайга сама вторгается в их жизнь и угрожает безопасности. Но здесь, под Петербургом, допускать убийство из одного лишь развлечения…

Слышать такую отповедь из уст Анастасии Владимировны мне было в новинку. Признаться, я думал, что для неё все светские развлечения были равны, и относилась она к ним как к неотъемлемой части своей жизни. Однако же, как выяснилось, и у неё было сердце, которое умело сострадать.

Алла, судя по её взгляду, была полностью согласна с матерью.

— Мы не станем охотиться, — сказала она. — Лишь украсим выезд своим присутствием. А вы, Александр Васильевич, будете участвовать?

У меня была другая задача — наблюдать за ближним кругом князя.

— Скажем так, его сиятельство любезно попросил меня составить ему компанию, — улыбнулся я. — Но охотник из меня ещё более неважный, чем наездник. Так что, полагаю, для меня это тоже станет захватывающей прогулкой.

Кажется, и этот ответ порадовал дам.

— В таком случае, Александр Васильевич, нам будет приятно ваше общество, — снизошла до любезностей графиня. — А пока пойдём посмотрим на собак…

Псарный двор занимал отдельную часть имения. За главным корпусом стояли тёплые помещения для гончих, открытые выгулы и дом ловчего. Возле навеса псари проверяли длинные своры.

Роман представил нам пожилого мужчину в тёмно-коричневом кафтане.

— Савелий Петрович Ратников, наш ловчий. В поле его распоряжения обязательны для всех. Включая дядю.

В первом выгуле находились гончие — около двух десятков рыжих, чёрных и пегих собак. При виде доезжачего стая быстро стихла. Тот негромко назвал несколько кличек, и собаки одна за другой повернули головы.

— Стая пойдёт в остров, — объяснил ловчий. — Доезжачий ведёт середину, выжлятники держат края. Их дело — поднять зверя и выставить в поле. Там работают борзые.

Борзые стояли отдельно, по три собаки в своре. Высокие, сухие, с длинными мордами и волнистой шерстью, они казались спокойнее гончих. Одна белая сука лежала у ног борзятника, не обращая внимания на людей. За изгородью пробежала кошка — собака поднялась одним движением и натянула ремень.

Борзятник коротко произнёс её имя. Сука замерла, но взгляда от кошки не отвела.

— Без разрешения к собакам не подходить, — предупредил Савелий Петрович.

— Даже если собака сама подойдёт? — спросил я.

— Хорошая борзая на своре к постороннему не пойдёт. А если всё же пойдёт, всё равно не трогайте. Это для гостей охота — развлечение. Для них, — он указал на собак, — это смысл жизни. Не нужно их отвлекать.

Княжескую свору вывел стремянной. Три белые собаки отличались отметинами: у одной тёмное ухо, у второй серое пятно на боку, у третьей узкая полоса между глаз. Они шли рядом, не путая ремней, и не рвались вперёд.

— Вьюга, Затея и Серебро, — назвал князь. — Первое поле открывают они.

Савелий Петрович проверил ошейники и лапы каждой собаки, затем осмотрел своры. Вся охота держалась не на одном приказе. Гончие, борзые, лошади и люди выполняли разные задачи. Слишком рано спущенная свора мешала соседней, плохо поставленная лошадь закрывала собаке выход, неверный сигнал разрушал расстановку.

Получалась система сложнее многих артефактов. И в отличие от металла собаки имели собственное мнение.

— Вам подобрали коня, — сказал Роман. — Гнедой мерин по кличке Кремень. Спокойный, привычный к собакам и рогам.

— Звучит так, словно вы рассчитываете прежде всего на его выдержку.

— Простите, Александр Васильевич, но о вашей мы ничего не знаем. Так что подбирали наиболее покладистого.

Штилю достался серый Туман. Телохранитель осмотрел седло, подпругу и стремена с той же тщательностью, с какой обычно проверял автомобиль.

— Прежде ездил верхом? — спросил я.

— Приходилось не раз.

— И ни разу мне не сказал?

— Вы не спрашивали, — пожал плечами Штиль.

Кремень оказался широким в груди мерином с белой отметиной на лбу. Он терпеливо позволил мне сесть, но на первую неточную команду ответил поворотом головы. Конь явно проверял, умею ли я командовать или проще сразу взять управление на себя.

— И какому выводу он пришёл? — спросил я у Аллы. Она уже сидела на вороной кобыле, которую привезли из её имения.

— Пока собирает сведения. Но, думаю, у вас с ним проблем не будет. Мальчик спокойный.

Мы прошли по кругу. Кремень каждую мою ошибку переводил на собственный, более удобный язык: перед поворотом замедлялся, перед остановкой делал лишний шаг, чтобы встать ровнее. Наш временный союз строился на том, что опыт принадлежал ему.