Большая охота (СИ), стр. 10

— Пяти процентов, Александр Васильевич, — сказала Круглова. — Иначе вы можете подключиться слишком поздно.

— Хорошо. Пять процентов.

Она впервые улыбнулась.

Мы договорились собираться каждое утро на пятнадцать минут. Никаких длинных докладов. Что сделано, что сорвано, где требуется моё решение. Раз в неделю — общий план производства и расходов.

Я нарисовал на листе три прямоугольника и соединил их линиями.

— Елена Васильевна была четвёртым прямоугольником? — спросил Зорин.

— Она была всем листом. В этом и проблема. Которую я намерен решить делегированием.

Первые полчаса они отвечали осторожно. Ко второму часу перестали видеть во мне младшего хозяина, которого следует беречь от неприятных подробностей, и начали говорить правду.

Впрочем, я мало чему удивился.

Доходы Дома выросли, заказов у нас было на полгода вперёд, но вместе с этим раздулись расходы и сроки. Придворная должность Василия даровала нам новые возможности, но требовала перестройки рабочих процессов. Отец всё чаще находился во дворце, поэтому оперативные решения постепенно переходили ко мне. Раньше я вмешивался в самые важные проекты. Теперь самым важным проектом становился весь Дом.

К полудню мы разобрали половину бумаг. К двум часам — почти все.

Система сопротивлялась упорядочиванию, но это было ожидаемо. Металл тоже не принимает нужную форму лишь потому, что мастер красиво нарисовал её на бумаге.

После короткого обеда я занялся училищем.

Ответы на первые запросы пришли быстрее, чем я рассчитывал. Поиски здания ещё официально не объявляли, однако в Петербурге сведения о предполагаемой крупной покупке распространялись быстрее пожара.

Владелец особняка на Английской набережной предлагал великолепные парадные залы, мраморную лестницу и вид на Неву. Но для мастерских оно изначально не предназначалось, а это значило огромные расходы на адаптацию здания под нашу задачу.

Хозяин бывшей фабрики на Васильевском острове прислал планы четырёхэтажного корпуса. Большие окна, отдельная котельная, внутренний двор и два флигеля. Почти то, что требовалось. Правда, крыша протекала, водопровод заканчивался на втором этаже, да и в целом все коммуникации требовалось менять полностью, а владелец оценивал старые кирпичные стены так, словно каждую складывали из рубинов.

Третий вариант располагался за городской чертой. Просторный, дешёвый и совершенно недоступный для ученика, у которого нет личного автомобиля. Я сразу же отмёл этот вариант.

Письма потенциальных преподавателей выглядели любопытнее. Бельский соглашался вести защитные системы, если расписание позволит совмещать занятия с заказами. Болин был готов читать обработку платины и уже прислал программу на сорока двух страницах. Холмский выразился коротко: «Если понадобится учить людей работать руками, позовите. Думаю, я уже сгожусь на должность среднего преподавателя».

Один известный эмальер требовал отдельную мастерскую, служебный автомобиль и право принимать выбранных им учеников без экзаменов. Другой соглашался преподавать бесплатно, но только детям потомственных дворян.

Оба письма сразу же отправились в корзину.

Затем начались просьбы.

Чиновник из учебного округа интересовался, можно ли заранее оставить два места для «достойных молодых людей». Представитель крупного банка предлагал пожертвование в обмен на место в попечительском совете. Три аристократические семьи осторожно выясняли, будут ли их дети сдавать вступительные испытания на общих основаниях.

Я написал на полях: «Будут». И подчеркнул дважды.

— Они будут оскорблены, — заметила Вера Константиновна, принёсшая свежую почту.

— Значит, научатся переживать неудачи до начала обучения, — раздражённо бросил я. — Я намерен создать место, в котором будут смотреть лишь на способности кандидатов. Никаких сословных преимуществ. Все будут равны перед самоцветами и печами.

— Идея прекрасная, Александр Васильевич. Но и Министерство просвещения тоже может не пойти навстречу.

— А вот это уже проблема.

Город мог затянуть согласование здания, пожарная служба — потребовать новый проект, Гильдия — оспорить право выдавать дипломы государственного образца. Министерство просвещения тоже могло завернуть проект или затянуть его согласование на такой срок, что проще будет отступиться.

Училищу требовался крайне влиятельный покровитель, чтобы избежать подобных препятствий. Желательно кто-то из императорской семьи, интересующийся искусством и не считающий магических ремесленников разновидностью прислуги.

В половине четвёртого компьютер сообщил о новом письме.

Отправителем значился Дядя Костя. Тема состояла из двух слов: «Париж согласован».

Я открыл сообщение.

'Почтенный Александр Васильевич!

Поздравляю с завершением семейных торжеств. Счастлив сообщить, что Организационный комитет Всемирной выставки одобрил заявку на демонстрацию «Сингулярности». Наше изделие включено в центральную ювелирную экспозицию. Париж ждёт рабочие чертежи павильона, страховую оценку, программу показов и подтверждение личного присутствия создателей.

Подробности во вложении. Но, боюсь, вам они не понравятся.

Д. К.'

Во вложении находился архив из тридцати одного документа.

Дядя Костя меня не обманул.

Организаторы требовали доставить изделие за три недели до открытия. Отдельно согласовать охрану, магический фон павильона, режим активации и аварийное отключение. Французская страховая компания желала получить полный перечень самоцветов и подробное описание принципа работы артефакта.

Ну да, конечно, так я им всё и расписал.

Кроме того, экспозиция предполагала четыре публичные демонстрации. На двух должны были присутствовать создатели — то есть мы с Василием.

Отец теперь зависел от расписания императорского двора. Я — от работы Дома, училища и подготовки к девятому рангу. «Сингулярность» стоила состояние, требовала особой транспортировки и обладала тем ещё характером.

Я переслал письмо Зорину с пометкой: «Отдельный проект. Никому ничего не обещать».

Ответ пришёл через минуту:

«Боюсь, уже поздно. Константин Филиппович объявил о вашем участии в Парижской выставке официальным пресс-релизом, который уже перепечатали ведущие столичные издания».

Ну разумеется…

К пяти часам на стене кабинета висели четыре больших листа — «Дом», «Училище», «Париж», «Девятый ранг».

Последний пока выглядел самым скромным и самым неприятным.

Я запросил у Гильдии действующие требования. Ответ прислали настолько быстро, словно ждали, когда же я, наконец, созрею.

Для допуска требовалось представить три работы восьмого ранга, созданные по различным схемам, описание собственной артефактной системы и доказательство того, что этой системе можно обучить другого мастера. Затем шла предварительная оценка и основное испытание перед Высшим советом.

Одной силы было недостаточно. Девятый ранг означал, что мастер способен не только сделать невозможное своими руками, но и превратить личное умение в собственную школу. Именно то, что мне и требовалось.

Я взглянул на требования и усмехнулся. Граф Самойлов назвал условие точнее, чем, возможно, сам понимал. Мне не требовалось выбирать между училищем и рангом. Это была одна работа.

Учебная программа могла стать изложением моей системы. Преподаватели — проверить, способны ли другие мастера ею пользоваться. Первые ученики — доказать, что знание воспроизводимо. Даже здание следовало выбирать не как красивую оболочку, а как инструмент этой системы.

«Париж» тоже не существовал отдельно. Выставка давала всемирную известность мне как главному мастеру, знакомства с зарубежными коллегами и возможность заключить договоры на оборудование.

Четыре проекта оказались четырьмя сторонами одного творения. Пожалуй, самого важного.

Я разделил каждый лист на три части: результат, ответственный, ближайшее действие.