Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 71
Стахановец подошёл, посмотрел на путь и наотрез отказался по нему идти.
Оно и понятно. У страуса на каждой ноге по две лапы с когтями, и когти эти цепляются за всё подряд. Он поставил ногу на брусок, попробовал вторую, зацепился, оскорбился и встал намертво, не желая больше принимать участие в глупостях.
Так что между рельсами мы начали делать дорожку.
Срезали белую траву, ровняли грунт, засыпали мелким щебнем из той же трухи и утаптывали. Первым ходил Миша, за ним я, а потом мы догадались пустить по дорожке самих страусов, и они утоптали всё лучше любого катка, потому что весят уже прилично и топают от души.
После этого дело пошло.
Тележка ходила от кучи к концу пути и обратно, Булыч трусил рядом и следил, чтобы Стахановец не забыл, что он вообще здесь делает. И чем длиннее становилась дорога, тем меньше мы носили руками.
Грибница, надо сказать, восприняла стройку плохо.
Когда первая шпала легла на землю, она стала шарахаться от нас ещё сильнее и вздыхать так тяжко, что даже Усилию можно было бы поучиться. В этих вздохах отчётливо читалось всё, что тут думают о людях с молотками.
Эля втянула голову в плечи.
– Она сердится?
– Она не понимает. Это разные вещи.
Я запрокинул голову и заговорил с белым потолком, отчётливо, надеясь, что хотя бы что‑то из этого она поймёт:
– Мы кладём дорогу. Тебя не тронем и рубить ничего не будем. Ходить станем по ней и только по ней.
Отвечать она, конечно, не стала, но и вела себя теперь спокойнее.
К вечеру мы отошли от центра чуть больше чем на километр, и это при том, что копали, ровняли, утаптывали и трижды переделывали один и тот же стык, который у меня почему‑то не желал сходиться.
Устали все.
Миша сидел на тележке и разминал кисть. Эля лежала прямо на белой траве, раскинув руки, и сообщала в потолок из нитей, что ноги у неё теперь чужие и она их обратно не возьмёт.
Булыч спал под тележкой, свернувшись бубликом. Усилий стоял отдельно, на всех восьми лапах, и подчёркнуто бодро шевелил передней парой. Он‑то ещё может, просто никто не спрашивает.
Я прошёл назад вдоль пути с фонарём, к самому его началу, посмотреть, что у нас получилось.
И на самом первом рельсе, том, который лёг у кучи ещё до обеда, увидел несколько нитей грибницы.
Она лежала поперёк головки рельса, аккуратно обвивала его и медленно двигалась, словно изучая.
Я поводил по ней пальцем. Нить не дёрнулась.
Работе она не мешала никак.
– Ну, – сказал я вслух. – Здравствуйте. Убедилась, что всё в норме?
Ответа снова не последовало, но я его и не ждал.
Ночевать в грибнице мы не собирались, так что собрали инструмент и пошли к дому по своим же отметкам.
А шагов через триста Миша остановился и поднял руку.
Впереди, между стволами, кто‑то работал.
Демонов было пятеро, причём довольно крупных. И занимались они делом, которое я узнал сразу, потому что видел его в родном мире тысячу раз.
Они рвали нити грибницы. И выглядело это чистым вандализмом от скуки.
Никто из них ничего не ел и ни за кем не охотился. Один влезал на сук, дотягивался до нитки, которая шла от вершины к вершине, и перекусывал её. Она опадала, второй хватал конец и таскал по земле, пока тот не рвался в другом месте.
Третий сидел внизу и драл когтями толстый белый узел, державший сразу четыре нити.
Работали они молча и с большим удовольствием.
На нас никто из них даже не покосился. Мы стояли открыто, при фонарях, с двумя страусами и собакой, и были им до лампочки.
– Обойдём, – тихо сказала Эля. – Они нас не видят.
Мысль правильная. Я даже успел кивнуть.
А потом посмотрел ещё раз на демона, который висел на суку и деловито перекусывал третий по счёту тяж, и понял, что никуда я отсюда не пойду.
Дело тут не в грибнице.
Грибница мне не друг и не родня. Это белая паутина, которая пропускает нас через себя, потому что однажды ей объяснили, что так будет лучше для всех. Захочет она вновь помешать, и я пройду сквозь неё с мачете, не поморщившись.
Но ломать чужое просто так, ни за чем, потому что вечер длинный и когти чешутся, я не позволял никому и никогда. Ни в своём дворе, ни в чужом.
– Миша, – сказал я и снял с пояса мачете. – Доставай щит!
Глава 7
Демоны нас так и не заметили.
Ростом они были мне по шею, с широкими плоскими головами и длинными руками, которые в опущенном виде доставали до земли. Серая толстая шкура собиралась складками на загривке. Ноги короткие и кривые, а лапы такие широкие, что в утоптанной белой траве от них оставались вмятины.
Крысо‑собак они переросли давно, а до той длиннорукой громадины, которая вывалилась за нами из круга неделю назад, недотягивали заметно. Что‑то посередине, весом с хорошего кабана, и двигались они спокойно, без всякой суеты.
– Эля, огнемёт пока не доставай.
Она удивлённо на меня посмотрела.
– Я обещал, – объяснил я.
Так себе получится, если прогоняя вандалов, мы сами нафиг спалим всю грибницу.
– Булыч, сторожи птиц!
Пёс отошёл к тележкам и сел между двумя страусами, всем своим коротким рыжим телом обозначая границу, за которую птицам заходить не следует. Стахановец всё‑таки попробовал двинуться за нами. Один короткий взгляд снизу, и он передумал.
Теперь про расклад. Тот, что сидел внизу и драл когтями белый узел, был к нам ближе всех. Между ним и остальными оставалось шагов двадцать. А это, надо сказать, немало.
Дальше, посередине, двое таскали по земле оборванную нить, над ними на суку висел четвёртый и уже примеривался к следующей. А пятый стоял в стороне и смотрел, как работают товарищи.
Я показал Мише два пальца, потом на верхнего, потом на землю под ним. Он кивнул.
Объяснять богатырю дважды не приходится, и в этом его главная ценность как напарника.
Но сначала я пошёл один.
Не из геройства, а потому что Миша ходит тихо ровно до того момента, пока его занесённая нога не коснулась земли.
Весит он как небольшой шкаф, и любая веточка под ним заканчивает свою карьеру громко.
Я же сумел подобраться почти бесшумно и напасть на ближнего демона со спины.
Он как раз навалился на узел всем корпусом, вывернув шею, и складки на загривке разошлись. Я ударил сверху вниз, вкладываясь всем весом, и мачете вошло почти без сопротивления.
Демон ткнулся мордой в белую траву и остался лежать. Из‑под него потекла чёрная жижа, и белая трава вокруг стала серой.
И на этом тишина закончилась.
Тот демон, что стоял в стороне и наблюдал, повернул голову. Полсекунды он разглядывал меня, ещё секунду упавшего товарища, и я успел увидеть, как в этой плоской башке что‑то со скрипом сложилось.
Он заорал.
Голос у него оказался низкий и хриплый, вроде застрявшей в петлях гаражной двери, хотя Гараж бы такому сравнению не обрадовался, и остальные трое подхватились разом.
– Миша!
Богатырь уже шёл.
Он вышел из‑за стволов широким шагом, поднял щит и принял на него первого, который прыгнул на меня сбоку. Удар получился такой, что заплата на люке загудела и запела, но выдержала.
Молот пошёл снизу вверх, коротко, в подбородок.
Демон сел. Потом лёг.
Второй заходил справа и на щит бросаться не стал, что мне сразу не понравилось. Учится, зараза.
Я отступил за ствол, дал ему обойти дерево и встретил на выходе.
Мачете легло в предплечье, разрубив длинную руку почти до кости, и тварь взвыла, шарахнулась назад и запуталась задними лапами в той самой нити, которую эти пятеро так долго старательно рвали. Нить оказалась крепкая. Он дёрнулся раз, дёрнулся другой, сел на хвост, и вот тут его достал Миша.
Осталось двое, и оба они наконец сообразили, что их стало вдвое меньше.
И это их не напугало, а разозлило.
Верхний слез с дерева сам, встал рядом с орущим, и наступать они начали одновременно, с двух сторон.