Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 62
А может оказаться лес, полный цветущей травы, от которой у половины людей начинает течь из носа и глаз. И вот тогда мы будем очень рады тому, что озаботились респираторами заранее.
– Мы всегда можем сразу вернуться, – заметил Миша.
– Можем. Если успеем понять, что дело плохо.
Эля посмотрела на респиратор ещё раз и убрала его в карман без возражений.
Плохо не когда опасность видно. Плохо, когда её не видно, а она уже работает.
Соня вертелась рядом всё утро и один раз попыталась залезть ко мне в рюкзак, но была поймана на месте преступления.
Булыч пошёл провожать нас до околицы и там я дал ему команду остаться.
Брать его я не стал, и объяснять это никому не пришлось, кроме как самому Булычу. Он вахтёр. Его пост здесь, и в наше отсутствие он тут за старшего по нюху.
Хотя пёсель, конечно, расстроился. Ведь на охоту мы ходили вместе. Но сейчас я не хотел им рисковать и тащить за собой неизвестно куда.
Очень скоро мы добрались до круга.
Тридцать девять обычных серых грибов и один особенный на северном краю, потемнее и потолще. Номер на нём стоял тот же самый, который я в первый раз записал в книгу: 4−17–291–682.
Я на всякий случай прочитал его вслух, дважды.
Ошибиться дверью не хочется никогда, а нам с этой дверью ещё жить и жить.
На всякий случай взялись за руки и шагнули внутрь.
Мир мигнул. И белый лес встретил нас ровно таким, каким я его запомнил.
Тёмные стволы, светлая трава, ни одной краски вокруг. Свет идёт сверху и ниоткуда, тени не двигаются, и деревья стоят на тех же местах, что и в настоящем лесу, только чёрно‑белые.
Наверху как и тогда висела грибница. Тонкие белые нити тянулись от вершины к вершине, переплетались, уходили за деревья и не думали заканчиваться.
Эля, которая была здесь в первый раз, запрокинула голову и минуту молчала.
– Здесь нет солнца, – сказала она наконец.
– Нет.
– И тени лежат неправильно.
– Да.
Она подумала ещё немного.
– Но всё‑таки есть в этом что‑то красивое.
Я согласился. А затем почти сразу нам встретились демоны.
Две уже привычные нам тощие суетливые крысо‑собаки с длинными челюстями не по размеру головы.
Миша шагнул навстречу, принял первую на щит и уронил её молотом, коротко, без замаха, сверху вниз. Вторая пошла в обход, и я снял её мачете на развороте.
Всё заняло секунд десять.
Тратить на такую ерунду топливо огнемёта или бензопилы. было бы глупо.
Туши мы захватили с собой, чтобы оставить возле выхода уже в центре.
Туда, куда мы сейчас и шли.
Дорогу я помнил, но помнил по ощущению, а не по приметам, потому что примет в этом лесу нет. Все деревья одинаковые, трава одинаковая, и единственный ориентир висит наверху.
Там, где нити сходятся гуще и светят ярче, там и середина. Любая грибница растёт из одной точки во все стороны, и середина у неё всегда старше и плотнее края.
Шли мы часа полтора.
По дороге нашли ту самую тропу, широкую, утоптанную в плотный слой, и по ней в этот раз никто не шёл. Мы её просто пересекли и двинулись дальше, а я всё думал, что ходят по ней не каждый день, но ходят регулярно, и рано или поздно мы с этими ходоками встретимся нос к носу.
Ближе к центру грибница начала опускаться.
Сначала нити шли над вершинами. Потом между веток. Потом на уровне головы, и идти пришлось пригибаясь.
А в прошлый раз, в этом самом месте, сеть перегородила нам дорогу целиком. Белая плотная паутина висела поперёк, толщиной с палец, а местами и с руку, и через неё пришлось прорубаться мачете.
Так вот, в этот раз ничего рубить не пришлось.
Я вышел к стене из нитей, остановился и на всякий случай положил ладонь на рукоять мачете.
И грибница вздохнула.
Именно вздохнула, я не подберу другого слова. Не звук, а ощущение, как будто рядом со мной кто‑то очень большой и очень усталый смирился с неизбежным.
Нити разошлись сами. Влево и вправо, аккуратно, шире, чем требовалось, и в белой стене открылся ровный проход, по которому можно было бы протащить телегу.
Я убрал руку с мачете. Проход стал ещё шире.
– Что это? – тихо спросила Эля.
– Сервис, – ответил я. – В прошлый раз она нас не пускала. Пришлось объяснять.
– Как?
– Вот так.
Я похлопал по ножнам, и нити по краям прохода дёрнулись, как от фантомной боли.
Эля смотрела на всё это, приоткрыв рот. Дочь графа за две недели повидала говорящий гараж, электрическую изгородь и ездовых страусов, но вежливая паутина пробила даже её.
– Она что, живая?
– Она грибница. Умная или нет, не знаю. Но выводы делает быстрее некоторых.
– И она нас теперь пропустит куда угодно?
– Проверим. Кстати, – я кивнул на её канистру, – она твоего огнемёта ещё не видела. Так что, если что, у нас есть второй аргумент.
И паутина вновь отреагировала
Нити с той стороны, где стояла Эля, отползли ещё на пару шагов. Медленно, без суеты, но очень старательно. Проход из ровного стал кривым, зато Эля шла теперь по самой его середине, и ближе двух метров к ней не приближалось ничего.
Мы с Мишей переглянулись.
– Она что, поняла? – спросил богатырь.
– Похоже на то.
– Как?
– Не знаю. Может, слышит. Может, чует.
Я поднял голову и сказал в белую вышину, отчётливо:
– Огнём мы пользоваться не будем. Пока ты не мешаешь нам ходить.
Грибница вздохнула ещё раз, тише и с явным облегчением, и раскрылась впереди на всю глубину, до самого центра.
Вот правду говорят, что добрым словом и пистолетом можно добиться своего гораздо быстрее, чем просто добрым словом. Договориться удалось даже с грибами.
Центр выглядел как и раньше.
Ровная белая поляна, а вокруг неё кольца грибов, одно за другим, во все стороны, сколько хватает глаз. Я в прошлый раз насчитал одиннадцать, потом бросил считать и обошёл больше тридцати.
Каждое кольцо это дверь. И у каждой двери четыре числа на самом толстом грибе.
Эля обошла ближайшие три и вернулась ко мне уже другая. Растерянность с неё сошла, и в глазах появилось то самое выражение, с каким она смотрит на аккумуляторы и реле.
– Это же перекрёсток, – сказала она. – Никифор, это дорожный перекрёсток. Только дорог тут сотни.
– Именно.
– И все они куда‑то ведут?
– Вот это мы и выясняем.
Первый круг мы выбрали наугад, и выбирала его Эля, потому что новичкам, говорят, везёт.
Грибы в нём стояли самые простые. Крепкие серые шляпки на толстых ножках, ровный ряд, ничем не отличается от нашего домашнего.
«Путевой гриб 6−02–450–119.»
Я записал номер в книгу, добавил пометку «первый», и мы шагнули втроём.
Вышли мы в лес.
Обыкновенный, живой, цветной, с зелёной травой и коричневыми стволами. Пахло мокрой землёй и листвой.
Пахло, потому что лил дождь.
Не дождик, не морось, а хороший плотный ливень, из тех, что за минуту превращают любого в мокрую мышь.
Мы стояли и мокли.
Я огляделся, насколько это возможно, когда вода течёт с бровей. Деревья как деревья. Кусты как кусты. Ни дороги, ни дыма, ни следа, ни звука, кроме шума воды по листьям.
Миша поднял щит над головой и стал похож на очень большую и очень задумчивую черепаху.
– Ну и что тут? – крикнула Эля сквозь шум.
– Лес.
– И всё?
– И всё.
Я постоял ещё с полминуты, честно пытаясь найти хоть что‑нибудь, ради чего стоило бы задержаться.
Не нашёл.
Мокнуть просто так, без цели и результата, я не люблю с детства. А ходить тут кругами в поисках неизвестно чего, промокнув насквозь, это верный способ прийти домой с температурой.
– Возвращаемся, – сказал я. – Отметим как пустой.
И мы шагнули обратно.
А вот дальше начиналось то, что мне в этой системе нравится меньше всего.
Вернулись мы не в центр.
Нас выкинуло на край грибницы, туда же, куда выкидывает всегда, за час ходу от перекрёстка. Белый лес, тёмные стволы, светлая трава, и сеть высоко над головой.