Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 56
Дарья с ведром едва успела шарахнуться от него в сторону, расплескав всё, что несла.
Я поставил кружку и начал подниматься со ступеньки.
До околицы страусу оставалось шагов сорок, до леса за околицей ещё двести, а ловить в лесу птицу, которая бегает вдвое быстрее меня, дело безнадёжное и обидное.
И это, если она сумеет перепрыгнуть нашу электро‑ограду. А если нет, то так и попрощаться с нашим Стахановцем можно.
А из‑за крайнего дома вылетел страус номер два. Мы его так и прозвали. Второй.
На нём верхом сидел Булыч.
Как он туда забрался, я не видел, а спросить потом было не у кого.
Сидел он у самого основания шеи, вцепившись зубами в перья, уши ему прижало ветром назад, короткие рыжие лапы торчали в стороны.
Корги на страусе смотрится примерно так же уместно, как морж на велосипеде. Только вот морда у него при этом была совершенно спокойная. Ковбои в старых фильмах ездили с таким же выражением лица, и индейцы, кстати, тоже.
Второй нагнал беглеца шагов за десять.
Дальше они бежали рядом, ноздря в ноздрю, и я успел подумать, что может второй просто увязался за компанию?
Булыч прыгнул.
Прыжок вышел короткий и деловой, без всякой красоты. Пёс перелетел с одной спины на другую, проехался по перьям, поймал равновесие и сразу взялся за дело.
Сначала он сделал кусь. За длинную серую шею, на которой поместилось бы ещё три таких пса.
Стахановец не проникся.
Он бежал дальше, орал отчаянней, и до околицы ему оставалось всего ничего.
Тогда Булыч встал на задние лапы.
На спине бегущей птицы, посреди улицы, на глазах у половины деревни. И передними начал бить страуса по голове, коротко и часто, как боксёр по груше.
После чего последовал ещё один кусь, на этот раз за ухо. Причём не обычный кусь, а самый настоящий УПРАВЛЯЮЩИЙ КУСЬ. Зубы сомкнулись намертво, и дальше страус уже никуда не делся бы, даже если бы захотел.
Уха у страуса, если совсем честно, нет. Там дырка в перьях. Булыча такие тонкости не занимали.
Он потянул вправо.
Голова у птицы пошла следом за ухом, шея пошла следом за головой, а куда шея, туда в итоге и вся остальная птица. Стахановец повернул с улицы и сбавил ход.
Ещё один кусь за шею, и на этом всё закончилось.
Посрамлённый и совершенно успокоившийся, он развернулся и пошёл обратно на место, коротко переставляя ноги. Вид у него был побитый и расстроенный, но смирившийся.
А Второй всё это время шёл рядом.
Он не убегал, не мешал и не лез под ноги, просто держался в полушаге и наблюдал. А когда первый успокоился окончательно, второй начал ему что‑то выговаривать по‑страусиному.
Что именно, я не понял, языком не владею. Но интонация была такая, что и переводить не надо. Шипение, короткое щёлканье клювом, снова шипение, и всё это с наклоном головы. Стахановец слушал молча и смотрел себе под ноги.
Булыч посидел на спине, посмотрел на эту сцену сверху, гавкнул один раз для порядка и спрыгнул.
После чего потрусил к Соне делать лизь в нос.
Соня всё это время сидела посреди дороги. Одной рукой она держалась за коленку, другой за разбитый локоть, но на Булыча смотрела так спокойно, словно именно такого выступления она от него и ожидала. Ничуть не удивилась.
Хотя, и я уже удивляться перестал. Способности Булыча я пока развивал равномерно. А у него как раз была одна, которая так и называлась: «Трюки». Так что, полагаю, дальше он нам ещё и не то покажет.
К тому же, хороший вахтёр всегда знает, кто именно здесь нарушает порядок. И адресом ошибается редко.
А за страусами, который так вымахали, теперь глаз да глаз нужен особо!
Но две недели назад всё было по‑другому
Не было ездовых птиц, не было собаки‑наездницы, и деревня выглядела совсем иначе. Так что стоит, пожалуй, рассказать, как мы до такого дожили.
Начну с демонов, потому что с ними всё просто.
За две недели мы набили пятьдесят штук. Мелких и средних, крупные к нам больше не заходили.
Счастливее всех от этого был Гараж.
С полусотни туш упало столько ресурсов, что он забил ими весь дальний угол и потребовал у Оскара смастерить отдельную полку. Шкуры лежали стопками по размеру, когти в жестяной банке из‑под краски, кости в мешке, а сухожилия он смотал в аккуратные мотки и развесил на гвоздиках, как хозяйка развешивает лук.
Часть добычи система отметила как ценную, и вот эту часть он сортировал лично, отдельно, с придыханием и подробными комментариями вслух.
За те же две недели он взял два уровня и, разумеется, возгордился.
– Я тут, между прочим, самый быстрорастущий, – сообщил он мне однажды утром. – А значит, и самый умный.
– Самый умный, – согласился я. – А вот сейчас прекращу тебе демонов носить на разделку. И куда ты со всем своим умом пойдёшь?
Створка обиженно скрипнула.
– Ты меня газлайтишь, начальник. И абьюзишь.
Я даже кружку опустил.
– Откуда ты этих слов‑то набрался, дед?
– Твой тон, начальник, сам по себе токсичен. Ты этим меня принижаешь. Сначала шантаж, а теперь обесценивание. Неконструктивно ты со мной разговариваешь.
– Ладно, конструктивный ты наш, работай. Ишь, нашёлся мне тут.
Он поворчал ещё с минуту, для сохранения лица, и на этом взбрыкивание закончилось. Так у нас обычно и бывает.
Отдельно стоит сказать, когда именно мы взяли эти полсотни.
Все пятьдесят нападений пришлись на первую неделю. И всех до единого положила изгородь.
А потом нападения прекратились.
Теперь демоны иногда выходят из леса, доходят до проволоки, топчутся, смотрят и уходят обратно. Ни одна тварь больше не полезла.
Со стороны это напоминает коров у пастбища, которые точно знают, где заканчивается их свобода, и подходят к границе просто из вредности.
Ганс, отсидевший на дозоре больше всех, рассказывал, что двое приходят почти каждую ночь. Встанут в трёх шагах от нижней нитки, посмотрят на деревню, послушают и уходят в лес. Никакой злобы или агрессии, только любопытство.
Мне это нравится меньше, чем всем остальным. Тварь, которая учится, всегда хуже твари, которая бездумно бросается вперёд.
Но электропастух сработал по прямому назначению. Только стадо у нас не внутри, а снаружи.
Дальше огороды.
Соня таскает по грядкам тетрадь, и в тетради у неё на каждый колышек своя строчка: что посажено, когда полито, что взошло и в какой день.
Урожай собрали только частично, но то, что поспело, то поспело с заметным опережением графика. Причём некоторые овощи вылезли не простые, система выдала им редкие свойства.
И тут тоже стоит сказать спасибо Соне, которая упрямо таскала каждый овощ мне на оценку. Я, честно сказать, тут сюрпризов от системы не ждал, и сам заниматься огородом не собирался.
Но вот поди ж ты! И теперь мы знали, что хрен, например, у нас получил свойство «антибактериальный». То есть при употреблении убивает вредные бактерии в желудке, о чём система сообщила буднично, как о цвете ботвы.
Причём, этот самый хрен попал в грядку по одной причине: он у нас был.
А так это не тот продукт, которым можно прокормить поселение, так что сажали его скорее на будущее.
Потому что специй в этом мире не хватает, это общая беда, и жалуются на неё все от кухарки до графа. Так что я сунул корни в землю без всякого плана, просто чтобы росло.
И вот выросло быстрее, чем всё остальное.
Экспортная ценность у такого хрена безусловная. Продать его можно будет дорого и кому угодно, тут сомнений нет ни у меня, ни у Оскара, который уже начал что‑то прикидывать в столбик.
Вопрос в другом. Что нам с ним делать прямо сейчас?
А ничего. Из всех жителей деревни, его люблю один я.
Глафира попробовала, закашлялась, вытерла глаза передником и сказала мне всё, что думает о кухне моего мира и подобной «пыточной еде», как она выразилась.
Миша, глядя на неё, тоже попробовал. Ложкой. Полную ложку, как кашу.
Ну Миша есть Миша. С него всё как с гуся вода. Наверное, даже если бы он хлебнул сразу половник, то не поморщился бы.