Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 109

Дальше пришла очередь Ремесла.

Я положил ладони на бак, а рядом пристроил ведро. Металл под руками потеплел и поплыл. Шов затянулся, а лишнее железо легло сверху аккуратной заплаткой.

'Преобразование предмета: бак топливный.

Состояние: восстановлен.

Осталось преобразований на сегодня: 3.'

Корзину я выправил уже без преобразования. Прутья сами встали на место, новые планки легли поверх старых, а обруч от бочки ушёл на то, чтобы укрепить край. Левое плечо при этом ныло так, что я пару раз останавливался и пережидал.

Эля молча подошла и держала борт, пока я работал одной правой.

Курт всё это время стоял рядом, сложив руки на груди. До сих пор он видел меня только в бою, да и то с земли. Теперь он увидел, как ведро становится частью бака, и лицо у него сделалось очень задумчивым.

– А ведро где? – наконец спросил он, оглядываясь по сторонам.

– Ведра больше нет, – ответил я, вытирая руки. – Теперь оно бак.

Курт кивнул и что‑то тихо сказал Фреду. Я разобрал только слово «хозяйственный».

Райнер стоял в стороне и молчал. Глаз с моих ладоней он при этом не сводил. Объяснять я ему ничего не стал. Пусть делает выводы сам. Судя по его лицу, думал он про меня очень серьёзные вещи.

Тросы я испытал сам, по очереди, дёргая каждый и проверяя, как он держится. Усилия с нами не было. Паук сделал бы это громко и с большим количеством упрёков. Зато всем бы сразу стало понятно, что работа эта крайне важная и нужная.

Зато Булыч постоянно крутился рядом, то и дело привлекая внимание к мелким демонятам, которые периодически бродили неподалёку. С некоторыми он даже сумел справиться самостоятельно, чем показал, что свои уровни получил не просто так.

Пока я возился с креплениями, наёмники обшарили деревню. В амбаре, куда демоны стаскивали всякий хлам, нашлись два их меча, щит без ремня и чей‑то одинокий сапог. Сапог Фред зачем‑то забрал себе.

Я отдал им половину нашей воды и почти весь хлеб. Курт пересчитал куски и разделил их на шестерых сам, не спрашивая Райнера.

– Через две недели жди вестей, – пообещал Райнер, закидывая на плечо найденный в сарае плащ. – Раньше отец не успеет. Ему нужно время, чтобы сделать вид, что он колеблется.

– А на самом деле? – поинтересовалась Эля, не опуская огнемёта.

– На самом деле он будет считать, – ответил Райнер и впервые за день почти улыбнулся. – Сначала, сколько потеряет. Потом, сколько заработает. Вторая часть обычно побеждает.

Спросил я Райнера также и про то, зачем ему вообще нужна была смерть Эшенбахов и как его отец связан с демонами.

Но ничего конкретного, он сказать так и не смог. И было похоже, что он и впрямь сам ничего не знает. Он предположил, что дело могло быть в местных дворянских разборках. А когда услышал об Эдуарде и его роли в этом деле, то начал валить всё на него.

Эля явно ему не поверила, а я и подавно. Но нам сейчас было важнее получить возможность активно торговать с городом. А там будет проще разобраться и во всех этих интригах против семьи Эшенбах.

Про трофей я, понятно, тоже не забыл.

Высшие демоны на дороге не валяются. Этот, правда, лежал как раз посреди площади, но второго такого случая может и не представиться.

Гараж бы мне не простил, если бы я его тут бросил. Только грузить тушу в корзину на двоих я не собирался.

Наёмники перед уходом помогли оттащить её волоком в амбар. Ворота мы закрыли и подпёрли бревном. Эля отметила деревню на своей карте и поставила рядом жирную точку.

Страус из бурьяна тоже остался дожидаться второго рейса. Его мнения никто не спрашивал.

Наёмники с Райнером ушли по дороге, которую выбрал Курт.

Райнеру предстоял разговор с отцом, Курту предстояло отмыть своих людей и начать устраивать новое дело. Чья задача сложнее, я бы гадать не взялся.

Взлетели мы после полудня, и ветер снова потянул нас к городу. От изначальной цели, мы с Элей решили не отказываться.

И до Вальдбурга, на этот раз, добрались без приключений. Хватит с нас на этот раз посадок на чужие головы.

Город вырос впереди часа через три. С разведки я помнил его тёмной полоской стены и далёким блеском над лесом. Теперь он стоял совсем рядом, и разглядывать его можно было без всякого бинокля. У ворот толпились повозки, по дороге тянулась вереница людей с мешками и корзинами, кто‑то гнал гусей, кто‑то ругался с возницей, а над всем этим поднималась Хрустальная башня.

Вблизи она оказалась тонкой и высокой, солнце стекало по её граням вниз, и от неё на крыши ложились светлые пятна. Чуть дальше, за стенами, над домами раскинулась огромная тёмно‑зелёная крона взрослого Хранителя. Наш рядом с ним был ещё совсем подростком, если деревья вообще бывают подростками.

Эля стояла у борта и смотрела вниз.

– Вон там мельница Брунов, – оживилась она и вытянула руку. – А за ней роща, куда мы с Мишей бегали за орехами, пока мама думала, что мы на уроках.

Она замолчала.

Рощи за мельницей больше не было. На её месте торчали пни, а у дороги стоял новый сарай под свежей соломенной крышей.

Эля медленно опустила руку. Больше она ничего не показывала. А расспрашивать её я пока не стал.

Садиться мы решили подальше от стен, за холмом, в неглубоком овраге у старой дороги.

Почему бы не зайти в город прямо сейчас? Всё просто. Обещание Райнера пока оставалось только обещанием. Идти открыто к Герхарду я не собирался, а Элю у городских ворот могли узнать даже с подведёнными бровями.

Да и задача у нас была другая. Найти грибной круг.

Шар мы уложили на дно оврага и закидали ветками. Булыча я оставил сторожить. Пёс устроился на свёрнутой оболочке, положил морду на лапы и уходить оттуда явно не собирался.

Дальше мы с Элей пошли по окрестностям под видом обычных путников. Расспрашивали местных осторожно и без нажима. Не про грибы, а про места, куда здесь не ходят.

Первый пастух только почесал в затылке. Женщина у ручья, полоскавшая бельё, замахала на нас мокрой простынёй и велела не мешать. Мальчишка на телеге оказался словоохотливым, но знал только, где у мельника злая собака.

Повезло нам с бабкой, которая пасла трёх коз у дороги.

– Это вам к глиняным ямам, – уверенно сказала она и махнула хворостиной куда‑то за холм. – Туда добрые люди не ходят. Грибы там кругом растут, а по ночам свет бывает. Мой покойник раз сходил, так потом три дня икал.

– Спасибо, бабушка, – поблагодарил я.

Она прищурилась на меня из‑под платка.

– А ты, мил человек, женатый? – неожиданно поинтересовалась она.

Эля поспешно отвернулась к козам. Плечи у неё подозрительно дрожали.

Ответа бабка так и не дождалась. Мы ушли к ямам, а она ещё долго смотрела нам вслед, опираясь на хворостину.

Глиняные ямы нашлись в получасе ходьбы от города. Когда‑то здесь копали глину для кирпича, а потом бросили. Ямы заросли ольхой и крапивой выше головы, края их осыпались, а на дне стояла зелёная вода.

Кольцо пряталось между двумя ямами, на ровном пятачке, куда крапива почему‑то не лезла. Тонконогие грибы с коричневыми шляпками в мелкую крапинку стояли плотным кругом. Самый толстый рос с северного края.

Я присел и потянулся к нему Оценкой.

«Путевой гриб 3–61–207–845.»

Номер я записал в книгу и прочитал вслух два раза. Эля повторила за мной, шевеля губами.

– Пойдём сейчас? – спросила она.

– Сейчас, – кивнул я. – Пока светло и пока нас никто не видит.

Мы взялись за руки и шагнули.

Белый лес как обычно встретил нас тишиной. Тёмные стволы, светлая трава, нити высоко над головой. Вышли мы на краю грибницы, в месте, которого я раньше не видел.

Но это меня не беспокоило.

Ходить по грибнице я уже научился. Там, где нити сходятся гуще и висят ниже, там и центр. Мы пошли на него, и минут через сорок впереди мелькнуло синее пятнышко. Синюю изоленту на наших колышках я узнал издалека.

Дальше было совсем просто. Вдоль рельсов мы дошли до центра, а оттуда до домашнего кольца. Домой мы заходить не стали. Я развернулся и повёл Элю обратно.