Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 51

— Твоя группа как сходила? — негромко спросил он.

Я тяжело вздохнул.

— Филиппок это, тут уже сомнений совсем не осталось, — ответил я. — Эта собака решила сдать нас всех. Продать координаты лагеря карателям, чтобы свою жопу спасти. Выторговать себе жизнь, да пристроиться у немцев где-нибудь посытнее и потеплее.

Белый в одно мгновение помрачнел. Осознание того, что крыса всё это время была в его отряде и ела с его парнями из одного котла, придавило его к земле. Командир глубоко, до впалых щек, затянулся, медленно выпустил густую струю сизого дыма и устало потер небритое лицо.

— Ясно, — глухо обронил он. Помолчал немного, переваривая эту дрянь, и добавил: — Кстати, поляк себя хорошо показал. Я, признаться, удивлен. Думал, раз вы его в лесу перепуганного подобрали, то он и сейчас при первых выстрелах деру даст. А он не побежал. Нормально держался парень, может, и можно ему доверять. Но ты приглядывай за ним всё равно. Чужая душа — потемки.

— Пригляжу, — кивнул я.

Белый повернулся к поляне, где приходили в себя бойцы.

— Игнат, Мартын! — скомандовал Белый. — Остаетесь здесь, зенитки сторожить в оба глаза. Остальным — идти умываться и спать!

Я тяжело оперся на костыль, перехватывая его поудобнее.

— Есть у нас новости, командир. И не самые приятные, — произнес я. — Пока вас не было, разведка вернулась с докладом.

Белый заметно напрягся, его и без того серое, изможденное лицо словно окаменело.

— Что ж… Пошли, — кивнул я в сторону штабной. — Лебедев сейчас всё равно в курс дела введет.

Оставив парней оттирать дрожащих лошадей пучками сухой травы, мы с Белым побрели к лагерю. Сапоги хлюпали, выдавливая черную болотную воду, мокрая одежда висела на плечах тяжестью, но на душе стало чуть легче. Зенитки были у нас.

У штабной землянки, привалившись плечом к бревенчатому накату, нас уже ждал Лебедев. Он курил, пряча огонек сигареты в кулаке, и внимательно изучал наши перемазанные торфом фигуры.

— Утопили? — коротко и мрачно спросил он, выпустив струю дыма.

— Сплюнь, — хрипло отозвался Белый, счищая грязь с коленей. — На твердое вытянули. У гати лежат, замаскировали.

Особист кивнул, бросил окурок под сапог и растер его подошвой.

— Внутрь. Разговор есть.

В землянке тускло чадила керосиновая лампа, выхватывая из полумрака разложенную на дощатом столе топографическую карту — ту самую, с изжеванным козой краем. Лебедев оперся костяшками пальцев о стол и поднял на нас пристальный, немигающий взгляд.

— Докладывай, Белый. Коротко. Что с группой?

— Железо принесли. Трофима потеряли, — устало отрапортовал Белый. — Парень героем лег. Амбразуру пулеметную гранатами закидал, дал нам уйти. Так что снимай с него свои подозрения, товарищ старший лейтенант. Он чист был.

Лицо Лебедева даже не дрогнуло.

— Принято. Спишем на боевые потери. Поляк как?

— Войцех молодец. Не сдрейфил, работал грамотно.

Лицо Лебедева даже не дрогнуло.

— Принято. Спишем на боевые потери. Поляк как?

— Войцех молодец. Не сдрейфил, работал грамотно.

Лебедев холодно кивнул и тут же перешел к делу:

— Разведка вернулась. Обкладывают нас. Немцы стягивают к большаку минометы, сегодня над лесом дважды кружил «Шторх». Егерей с собаками с утра засекли сразу в трех квадратах.

Особист склонился над столом и ткнул тупым концом карандаша в карту.

— Расклад поменялся, и поменялся хреново. Немцы не стали тратить время на прочесывание ложных стоянок, которые мы им для отвода глаз подсунули. Группа Тарасова пыталась увести их по ложному следу к Гнилому ручью. Частично вышло, но немцы оказались не дураки — разделились. Есть стойкое подозрение, что одна из групп наткнулась на старую тропу. Ту самую, по которой беженцев из Денисовки выводили.

Я подошел ближе, вглядываясь в пометки.

— Большая группа?

— Тарасовцы со своих лежек оценили в тридцать-сорок штыков, — ответил Лебедев. — По их прикидкам, егерям до нас полдня пути.

— Может, выделить маневренную группу из опытных бойцов? Пошумят, затащат их в топь подальше от лагеря, — предложил я, прикидывая маршрут по карте и невольно покосившись на свой костыль. С глухой досадой я понимал, что сам наверняка справился бы с этим лучше, увел бы карателей как надо, но с простреленной ногой об этом нечего было и думать.

— Отставить, — сухо отрезал особист. — Начнут палить, радист передаст координаты, и они мигом подтянут остальных.

В землянке повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в лампе да с глухим стуком падают капли воды с наших промокший в болоте гимнастерок.

— Если поднимется шум и начнется открытый бой, гарнизон в Бобруйске немедленно поднимут по тревоге, — нарушил я молчание, озвучивая то, что и так вертелось у всех в голове. — Казарма на замок. Шуцманов либо бросят в оцепление под конвоем СС, либо, если наша дезинформация через Филиппка уже навела панику, — просто разоружат и запрут от греха подальше. Мы потеряем возможность пополнить отряд новой силой. И стволы потеряем. Операцию в Бобруйске мы сейчас всё равно не ускорим, как ни крути.

— Дергать батальон нахрапом, без подготовки — просто гнать людей на убой, — хмуро произнес Белый. — Нам эта неделя по зарез нужна, чтобы коридор до ума довести.

— Верно, — жестко кивнул Лебедев, выпрямляясь и закладывая руки за спину. — Но если егеря дойдут до лагеря — нас сомнут. А если вы устроите обычную засаду и хоть один фриц успеет уйти, или их радист успеет пискнуть в эфир о нападении — мы потеряем целый батальон, командиры.

— Тридцать-сорок штыков… — расчетливо прикинул Белый, не отрывая тяжелого взгляда от карты. — Сил у нас хватит. Моих возьмем, людей Тарасова подтянем, в твоем отряде, Степан, тоже бойцы найдутся. Значит, сделаем так, чтобы не пискнули. Зажмем их в болоте на тропе. Сработаем вхолодную, без единого выстрела. Утопим так тихо, что немцы решат, будто егеря сами в трясине сгинули.

Особист тяжело посмотрел на нас, взвешивая риски, и наконец коротко кивнул.

— Хорошо. Наша главная задача сейчас — выстоять эту неделю. Избавиться от группы, что идет по денисовскому следу, и не поднять шума. Белый, бери людей, связывайся с Тарасовым и выдвигайтесь навстречу. Сработать чисто. Никаких пленных, никаких следов.

Лебедев перевел немигающий взгляд на меня:

— Степан, твоя гать готова?

— На две трети, — честно ответил я. — Людей переведем по жердям. Но зенитки я сейчас на тот берег не перетащу, настил не выдержит, разойдется. Нужно еще минимум до вечера, чтобы увязать бревна и закрепить визиры, иначе угробим пушки в трясине.

— Гать достраивать в темпе, — приказал особист. — Но обе пушки на островке не держать. Одну собирайте прямо там, у начала гати, чтобы саму переправу прикрывала. А вторую…

— Вторую перетащим ближе к лагерю, — подхватил я, прикидывая рельеф. — Тут на подходе есть удобная сухая грива. Спрячем, замаскируем лапником и выведем сектор обстрела прямо на тропу. Если егеря всё же прорвутся из болота — встретим в упор.

— Добро, — кивнул Лебедев. — Назначьте к ним постоянные расчеты. Из тех, кто с артиллерией знаком. И чтобы дежурили там круглосуточно, не отлучаясь ни на шаг. Чуть что — сразу к бою.

— Сделаем, — отозвался Белый.

Лебедев удовлетворенно кивнул и снова уперся костяшками пальцев в край стола, переведя взгляд на карту Бобруйска.

— Теперь по основному плану. Раз с егерями вы решаете вопрос тихо, вхолодную, сроки переброски мы не меняем. У нас ровно неделя. За эти семь дней мы обязаны подготовить для батальона безопасный коридор от самых окраин до нашей гати.

— Что по гарнизону? — спросил я, подходя ближе. — Внутри всё готово?

— Наша связная работает, — негромко ответил особист. — Инструкции она уже получила. Подполье в городе пасет каждый шаг немцев вокруг казармы. План такой: через неделю, ночью, перебежчики тихо снимают тех часовых, кто остался верен комендатуре, забирают оружие и уходят к реке.