Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 50

Я снова отхлебнул из жестяной кружки горячий травяной отвар. Вчера детвора притащила первые, еще зеленоватые ягоды лесной земляники, и теперь вода отдавала терпкой кислинкой. Я уже собирался плеснуть остатки чая в золу, когда из белесой мглы со стороны гати вынырнула сухощавая фигура дозорного.

Я уже собирался плеснуть остатки отвара в золу, когда из белесой мглы со стороны болота вынырнула фигура дозорного.

Сегодня на дальней тропе дежурил Михась. Парень уже потихоньку отходил от ранения, приходил в норму и отчаянно рвался в бой, так что его понемногу начали ставить в секреты.

Сейчас он буквально бежал ко мне, заставив схватиться за костыль и настороженно привстать. Резко затормозив рядом, он какое-то время тяжело дышал. Я молча ждал, пока он переведет дух.

— Командир! — хрипло выдохнул он, подбегая. — Наши там… Группа Белого.

— Все живы? — я резко подался вперед.

— Да! Живы. Только беда у них. Не дотянули до твердого берега с полверсты. Увязли. Лошади в трясину провалились по самое брюхо. Бьются, окаянные, только глубже уходят. Белый просит людей с веревками, иначе и кобыл потеряем, и груз утопим.

— Твою мать… — сквозь зубы ругнулся я. — Так, Михась, дуй к штабной землянке, доложи обо всем Лебедеву.

Повернувшись к поляне, я заорал во весь голос:

— Игнат! Мартын! Василь! Бросайте топоры, берите веревки, жерди и за мной, бегом!

Парни тут же сорвались с места, а я поспешил следом, вбивая костыль в мох и мысленно молясь, чтобы простреленное бедро не подвело на кочках. С нами увязался и Филиппок. По одной только физиономии понято, что двигало им далеко не желание помочь. Явно же гаду до одури хотелось сунуть свой нос в происходящее и выведать, что именно стряслось, поэтому он торопливо семенил следом, придерживая перевязанную руку.

Когда мы добежали, картина, открывшаяся нам, была что ни на есть паршивой. В тридцати метрах от спасительного островка, где начинались наши затеси для будущей гати, в черной жиже барахтались увязшие лошади. Они дико всхрапывали, выкатывая налитые кровью глаза, и тщетно пытались нащупать копытами дно. За ними, медленно, но верно погружаясь в вонючую торфяную кашу, уходили массивные волокуши. На них, перетянутые толстыми тросами, угадывались тяжелые силуэты двух разобранных немецких зениток.

Белый, матерясь на чем свет стоит, яростно пытался удержать волокуши на весу. Измазанный в грязи по самую макушку, он вместе с поляком, Захаром и Семёном подсовывал под них бревна, вот только их силы были явно на исходе. Мой взгляд на ходу лихорадочно пробежался по перемазанным торфом лицам. Журавель, Ковалёв, Пётр, Кузьма с Демьяном — все здесь, все рвут жилы, спасая трофеи.

Спеца Лебедева ожидаемо не было — ушел вперед докладывать или растворился по своим особым задачам, это понятно. Но не было и Трофима. В груди неприятно кольнуло: неужели струсил? Неужели и он, как Николай, не смог пересилить страх? Но спрашивать сейчас было некогда.

— Степан! — хрипло, на срыве заорал Белый. Лицо его перекосило от отчаяния, на шее вздулись вены. — Тянет, сука! Держите, братцы, держите! Если ствольную коробку засосет — всё зря! Без крана мы эту дуру не вырвем!

Тут сбоку, прямо под локоть, высунулся Филиппок.

— Так вы ей петлю на шею накиньте и тащите! — засуетился он, размахивая здоровой рукой. — А то потопнет животина с концами!

Белый, стоя по грудь в ледяной, чавкающей жиже, поднял на него такой страшный, налитый кровью взгляд, что предатель поперхнулся словами.

— Иди лучше лапник руби для маскировки, — со звериным оскалом процедил командир группы. — И на тропе встань, смотри в оба. Не путайся под ногами!

Филиппок нервно дернул щекой, злобно зыркнул на Белого, но спорить не посмел и торопливо попятился к кустам.

Я быстро оценивал обстановку. Трясина буквально жрала нашу добычу. Лошади в слепой панике били копытами, взбивая торф в черную пену, и с каждым рывком засасывали себя и бесценный груз всё глубже. Здесь нужна была грубая, неистовая сила.

— Игнат, Мартын, Василь, в воду! — рявкнул я так, что мигом сорвал голос. — Кузьма, Демьян, Захар, бревна под сани, живо! Работайте как рычагом, ломайте плечи, но держите железо! Не дайте ему уйти!

Парни, не раздумывая, с разбегу рухнули в черную кашу. Вода под ними вскипела. Игнат захлебнулся, закашлялся, но тут же вцепился в скользкие края волокуш, подставляя плечи под давящий вес металла.

Лошадь забилась еще страшнее, едва не раздробив копытом голову Мартыну.

— Wojciech! Wirf die Jacke ab! Über ihren Kopf! (нем. Войцех! Скидывай ватник, накинь ей на голову, вяжи глаза!) — заорал я поляку по-немецки сквозь шум борьбы, не будучи уверенным, разберет ли он сейчас мой русский. — Solange sie sieht, dass sie ertrinkt, ertrinken wir alle! (нем. Пока она видит, что тонет, она нас всех здесь утопит!)

Поляк тут же принялся выполнять. Сорвав с себя тяжелую мокрую телогрейку, он кинулся прямо на бьющуюся морду животного, ослепляя лошадь. Она дернулась еще пару раз и вдруг пугающе замерла, фыркая и шумно втягивая воздух. Темнота дала нам секунды.

— Игнат, режь гужи! — я выхватил финку и швырнул ее парню. — Так не развяжете, кожа намертво размокла. Режь к чертовой матери!

Игнат поймал нож на лету за рукоять. Взметнулись брызги, сталь сверкнула над черной водой. В три бешеных взмаха он распорол натянутые как струна ремни упряжи, отсекая тяжелый груз.

— Жерди под брюхо! Заводи веревки! — я перехватил конец скользкого, покрытого болотной слизью каната, намертво упираясь здоровой ногой в толстый корень сосны. — Пётр, Семён, беритесь здесь! Рвем! Раз, два, взяли!

Мышцы спины затрещали. Лошадь, освобожденная от мертвой тяжести волокуш, дико заржала и под нашим яростным напором и рванула вперед. С оглушительным, тошнотворным чавканьем трясина отпустила жертву. Животное рухнуло на твердый берег, тяжело содрогаясь всем телом. Вторую вырвали следом, буквально на одних руках.

— Теперь железо! Не дай бог упустите! — сорванным хрипом выдохнул Белый, вцепившись в ствол зенитки сбитыми в мясо пальцами.

Начался сущий ад. Мужики рычали, срывая ногти, уходя с головой в ледяную жижу. Они дрались за эти зенитки, как за собственную жизнь, потому что в этих кусках мерзлого металла был наш единственный шанс выжить. Сантиметр за чертовым сантиметром мы выгрызали у болота тяжеленные волокуши, подкладывая бревна как катки. Вытащив махины на сухой островок, их тут же, не давая себе и секунды отдыха, забросали нарубленным лапником. Гать еще не была готова, тащить этот арсенал в сам лагерь пока было нельзя — оставим под маскировкой здесь, под надежной охраной.

Обессиленные парни повалились от усталости на мох. От тяжело дышащих тел в холодном утреннем воздухе валил густой пар. Я тяжело опустился на бревно, вытянув горящую огнем ногу. Белый, привалившись спиной к дереву, дрожащими, стертыми в кровь руками достал свой кисет и попытался свернуть самокрутку. Лицо у командира группы было неживым, мертвецки бледным, глаза глубоко ввалились.

Прикурив, Белый тяжело поднялся и сам подошел ко мне. Едва заметно кивнул в сторону, предлагая отойти от отдыхающих бойцов. Мы сделали несколько шагов за кусты, чтобы переговорить без лишних ушей.

— Как всё прошло? — тихо спросил я.

— На самой железке стряхнули патруль, — Белый глубоко затянулся, закашлялся. — Полиция железнодорожная с собаками на хвост села. Пришлось в подлеске принимать. Всех положили, их собаки тоже там остались.

Я напрягся, вглядываясь в его лицо:

— А Трофим?

Белый тяжело посмотрел на меня.

— Трофима мы потеряли, Степан. — Он помолчал и глухо добавил: — Как герой ушел. Он первым под пулемет попер, гранатами дот их закидал. Так что не гнида он был, Степан. Ошиблись мы в нем. Кровью парень доказал.

Я молча кивнул. В груди кольнуло. Значит, зря мы в нём сомневались. Значит, еще один боец и хороший человек лег в эту землю.

Белый затянулся самокруткой, пристально глядя на меня.