Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 22

— Нет! Герр полковник, умоляю! — Фогель окончательно сорвался, его глаза забегали в панике, а пот заливал лицо. Цепляясь за жизнь, он выпалил единственное, что могло его спасти: — Я не трус, полковник! Я выжил, чтобы принести вам сведения! Гауптман не успел доложить! У нас есть координаты их базы!

Нойман замер. Хватка на воротнике Фогеля слегка ослабла.

— Говорите немедленно.

— Я уже говорил, мы завербовали бандита! — захлебываясь словами, выложил Фогель. — Он сдал нам отряд Степана Дронова, «Неуловимые мстители». Они базировались в Малиннике! Там стена из зарослей! Понятно, что сейчас они оттуда ушли, не станут же они сидеть и ждать, пока мы нагрянем! Но мы сможем получить новые сведения об их местоположении! В соседнем отряде, у командира Белого, остался этот наш человек. Гауптман повел нас туда, потому что у нас были гарантии! Он знает о передвижениях Дронова и выведет нас на их новый лагерь! Ради этого я полз по болоту, герр полковник! Чтобы передать это вам!

Нойман брезгливо отшвырнул от себя Фогеля. Обер-егерь рухнул на колени, выронив костыль, и тяжело задышал, с надеждой глядя снизу вверх.

— Наш человек в отряде Белого… — Нойман медленно перевел взгляд на адъютанта. Тот уже торопливо строчил в блокноте. — Адъютант! Поднимите последние рапорты покойного гауптмана. Выясните, как организована связь с этим завербованным источником. Мне нужны точные координаты их мест и карты с маршрутами, куда они могли уйти.

— Слушаюсь, герр оберст!

— И еще… Срочная шифрограмма в Берлин. Перебросить в Бобруйск три роты элитных егерей. И свяжитесь со штабом Люфтваффе. Мне нужны две эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Запросите термит и фосфор. Мы выжжем эти леса квадрат за квадратом. Если они прячутся в болотах — мы сожжем и болота.

Полковник опустил взгляд на стоящего на коленях Фогеля.

— Вы молодец, Фогель. Вы передали ценные сведения, — лишенным эмоций голосом произнес Нойман.

Фогель судорожно выдохнул, на его губах появилась жалкая, нервная улыбка облегчения.

— Но как солдат, вы бросили своего командира умирать, — отрезал Нойман, и улыбка на лице обер-егеря вмиг слетела. — Адъютант. Уведите его во двор. Расстрелять за трусость перед лицом врага.

— Нет! Герр полковник! Я принес данные! Пощадите! — истошно закричал Фогель, пытаясь отползти.

В часовню вошли двое часовых и грубо вздернули его за руки.

— Я же вывел вас на них! Нет! Пощадите! — орал Фогель в отчаянии.

Его крики еще какое-то время эхом разносились по коридору, пока тяжелая дверь часовни не закрылась, отрезая звук. Полковник даже не обернулся. Он так и стоял над телом Ганса, глядя на мерцающее пламя свечи. Утонченное лицо аристократа окончательно превратилось в непроницаемую маску. И в этих чертах не осталось ничего, кроме безжалостной готовности мстить и убивать.

Глава 11

Партизанская зона

7 июня 1942 год

Вторые сутки перехода давались нам особенно тяжело. Весь день мы месили черную жижу, с тревогой поглядывая на стариков: те совсем сдали, шли, едва переставляя ноги, и был реальный риск, что отдадут Богу душу прямо здесь, в трясине, так и не дойдя. Каждый мой шаг отдавался в бедре горячо пульсировала, кровь продолжала сочиться из раны. Мне сейчас главное просто дойти, хотя уже и так понятно, что ногу придется латать по-новой.

Позади хрипло дышали мужики. Был черёд Трофима и Николая тащить волокуши, а те совсем отвыкли двигаться, и неудивительно — черт знает сколько времени по погребам отсиживались. Николай то и дело ныл да жаловался, что у него самого нога болит и сил больше нет терпеть. Все норовил бросить волокуши, пытался поменяться с Мартыном или Игнатом. Но Мартын у нас единственный шел с оружием, а Игнат и вовсе вел пленного.

В какой-то момент я обернулся и обдал Николая таким яростным взглядом, что тот сразу осекся, стушевался и торопливо отвел глаза. Да уж, не мужик это вовсе, не солдат и не защитник Родины, а самый настоящий слабак. Скорее всего, толку от него в отряде будет немного, разве что землянки рыть да дрова рубить, хотя и в этом есть своя польза. А с другой стороны, как только мы соединимся с лагерем Белого, им уже вплотную займутся особисты. У партизан с отсиживающимися по чужим подполам окруженцами никто не церемонится, и особисты быстро всю душу вытрясут для тщательной проверки. Живо докопаются, кто он такой на самом деле: обычная трусливая шкура, дезертир или, того гляди, немецкий прихвостень. Вот пусть опер с ним и возится.

Но как бы долго ни тянулся этот проклятый путь, я нутром чуял — мы уже рядом. На раскисшей земле то и дело стали попадаться свежие отпечатки сапог и сломанные ветки. Судя по этим следам, здесь совсем недавно прошла одна из наших групп. Мы наконец-то были у цели.

Последний километр до Черной Гати выжал из нас все соки. Трясина здесь словно взбесилась, не желая отпускать: густая, вонючая жижа мерзко чавкала под ногами, засасывая сапоги по самое колено.

Даже Гром тяжело пыхтел, пробираясь по грудь в ржавой воде, но упорно плыл следом за мной. А за ним тянулась и овчарка. Она потихоньку приживалась, уже не шарахалась от каждого резкого движения, но людей все еще побаивалась и держала дистанцию. Умная собака, чувствовала, что для наших она — чужак, вражеская порода.

Но наконец-то впереди, сквозь марево июньского гнуса, уже отчетливо вырисовывался остров. Та самая спасительная твердыня. Густой сосняк вперемешку с ельником темнел на возвышенности, обещая сухую землю и хоть какое-то укрытие.

Я первым нащупал сапогом твердый корень. Ухватился за мокрую ветку, подтянулся и, подтягивая за собой ногу, выбрался на берег. За мной, отряхиваясь так, что брызги полетели во все стороны, выскочил Гром. Пес тут же насторожил уши, повернув морду к густому кустарнику, а затем оглянулся на воду. Овчарка замялась на мелководье, не решаясь выйти на незнакомый берег, и пугливо прижала уши. Гром посмотрел на нее и тихонько вильнул хвостом, по-собачьи ободряя и подзывая за собой.

Вдруг папоротник впереди качнулся. Палец сам лег на спуск, ствол дернулся на шорох. Мартын тоже мгновенно взял этот куст на прицел, но из зеленых зарослей, бесшумный, как леший, уже выходил дед Макар.

— Свои, свои, — примирительно произнес он.

Он оперся на свою винтовку, как на посох. Гимнастерка у него была сплошной кусок подсохшей болотной жижи, а лицо практически серое от усталости. Зато глаза из-под выцветшей кепки смотрели цепко. Довел все же своих, старый черт.

— Это дед Макар, свои, — бросил я через плечо Мартыну, медленно опуская автомат.

Хотя он и сам уже всё видел и только шумно, с облегчением выдохнул и опустил оружие.

Я, опираясь на костыль, шагнул навстречу. Дед Макар радостно заулыбался и сам потянулся поприветствовать. Мы сдержанно хлопнули друг друга по плечам. От деда привычно тянуло махоркой и болотом.

— Жывы, камандир? — хрипло выдохнул Макар, оглядывая тех, кто следом за мной выбирался из воды на твердую землю. — Дашли, значицца…

— Дошли, — кивнул я. — Как здесь обстановка? Белый прибыл?

— Тутака он, чакае тябя, — дед неспешно полез за кисетом. — Пачытай, усе нашы ужо пачци на месцы. Баб з малыми у глуб вострава адвяли, шоб пад нагами не круцилися. Сакрэты шчыльна сядзяць. Месца тут надежное, гнилае… Немец сюды ни у жысь не сунецца, згине у багне. Кали тропы не знаюць.

Я оглянулся на берег. Мартын, пошатываясь, тянул за руку Нину, Игнат почти волоком вытаскивал из воды бледного, как мел, Войцеха. Грязные, насквозь промокшие, с трудом переставляющие ноги. Дед Макар, увидев пленного, тут же нахмурился и вопросительно взглянул на меня, но меня сейчас беспокоил другой вопрос.

— А Лиза с отрядом дошла? — спросил я.

Пальцы Макара, скручивающие самокрутку, вдруг замерли. Он чиркнул ногтем по бумаге, так и не подняв на меня глаз.

— Няма Лизы, Сцяпан… Не абъявлялася яшчэ яе група.