Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 66
Наконец на том конце ответили.
— Здравствуй, Боб.
— Привет, Элис. Спасибо за сообщения в выходные. Прости, что отвечал так коротко: пришлось повозиться, закрывая хвосты по делу Лунде. Только и делал, что спал и работал.
— Понимаю. Самое главное — ты цел и невредим. Но помни: твоё тело знает, как близко ты был к смерти. Это тяжёлый психологический удар, даже если сейчас ты его не чувствуешь. Симптомы посттравматического стресса могут появиться…
— …потом. Гораздо позже, — закончил он за неё. — Спасибо, Элис, я помню, что ты говорила. И за слова о таблетках тоже спасибо. Правда помогло.
— Хорошо. — Он слышал, что она улыбается.
— А раз уж мы о самом главном… — сказал он.
— Мы были в больнице, только что вернулись домой.
— И?
— Девочка. Говорят, выглядит здоровой, всё хорошо.
— Как же хорошо это слышать, — сказал Боб. — Как хорошо. Как… — Он сглотнул. — Ты сделала меня очень счастливым, Элис.
Несколько мгновений они молчали.
— Спасибо, — тихо сказала она, и по голосу он понял, что она плачет.
— Нет, это тебе спасибо, — сказал он. — Передавай привет Стэну.
Он убрал телефон в карман пальто. Стоял и ждал. Ему нравилось ждать. Нравилось смотреть, как темнота поднимается от земли, от Миссисипи, ползёт по окружающим фасадам, по стеклянным стенам. Холодало быстро. Где-то он читал, что кашемир в восемь раз теплее овечьей шерсти. Не особенно точная формулировка, а может, и вовсе неправда, но это не мешало ему выдавать её за непреложный факт всякий раз, когда спрашивали, почему он выбрал такое пальто.
В небоскрёбах зажёгся свет. И на вывеске бара «Берни». Через пятнадцать минут на улицу вышла Лиза. Остановилась, словно удивившись.
— Опять? — спросила она с притворным раздражением. — Это уже… что, третий день подряд? Твоя знаменитая осадная тактика в действии?
— Не льсти себе. Я просто оказался поблизости, — сказал он. — И мне нужен был кто-нибудь, с кем можно разделить расходы на бензин.
— Да что ты говоришь? — сказала она и села в машину, когда он открыл ей дверцу.
— Согласен принять плату порцией квельдсмата, — сказал он, садясь за руль и заводя машину.
— Квельдсмат? Это что? Что-то норвежское? Вроде ужина?
— Ага. Привыкнешь.
Она рассмеялась.
— И кто теперь себе льстит? Беру свои слова обратно. Ты не овца в волчьей шкуре, а всё-таки настоящий волк в овечьей.
— Кстати об овечьей шкуре. Я уже говорил, что это пальто в восемь раз теплее овечьей шерсти? Что оно из козьего пуха, который вычёсывают с животов коз, обитающих в пяти милях над уровнем моря? Что одна коза даёт всего три с половиной унции пуха в год, так что на такое пальто уходит…
— Много времени и много труда? — Она снова посмотрела на него с притворным раздражением.
Боб обдумал её слова. Кивнул.
— Именно. Много времени и много труда. Если хочешь кашемировое пальто, надо задаться целью его приобрести.
— Понятно. И потом, если не поленишься и пальто придётся впору?
— Тогда у тебя пальто на всю жизнь, детка.
— Боже мой, ну и трепло же ты.
Некоторое время ехали молча. Потом начали смеяться. Сперва она, потом он. Смеялись всё сильнее. И долго не могли остановиться.
56
Отъезд, сентябрь 2022
На этом история заканчивается. Точка. Больше ничего. Потому что истории не похожи на жизнь, у которой всегда есть что-то ещё.
Поэтому я не знаю, что ещё приготовила жизнь для Кей Майерс. Знаю лишь, что теперь, через шесть лет после дела Майка Лунде, она возглавляет отдел убийств и сошлась с коллегой помоложе.
Не знаю и того, что жизнь приготовила Брентону Уокеру. Какое-то время его считали вероятным кандидатом на пост следующего начальника городской полиции, но обнаруженный рак притормозил его продвижение.
Гектор Эррер полностью поправился и теперь работает у губернатора Миннесоты.
Кевин Паттерсон оказался в Вашингтоне, округ Колумбия, — не политиком, а высокооплачиваемым лоббистом аграрного сектора. В Палату представителей он так и не попал. Некоторые обозреватели связывали это с тем, как лоббисты Национальной стрелковой ассоциации подорвали его репутацию после того, как он изменил позицию по вопросу контроля над оружием.
А вот для Марко Данте у жизни больше ничего не нашлось. Его выписали из больницы через неделю после драматической развязки дела Майка Лунде. Ещё через два дня он подошёл к своей машине у муниципальных домов в районе Джордан. Был полдень. Когда он отпирал машину, вокруг не было ни души. Открывая дверцу, он не ощутил лёгкого рывка и не увидел лесок, обмотанных вокруг внутренней дверной ручки. Другие концы лесок были привязаны к чекам двух ручных гранат. Открыв дверцу, Данте выдернул обе чеки. Сами гранаты были уложены под педалями так, чтобы он нажал на их предохранительные рычаги, когда надавит на педали.
Данте завёл машину. Нажал ногой на газ, почувствовал сопротивление, а затем — как оно исчезло. Тут он понял: что-то не так. Опустив взгляд на пол между ног, он увидел одну из собственных гранат. Рядом лежал отскочивший спусковой рычаг. Будь Марко Данте худощавее, возможно, он успел бы выбраться. Но, чтобы короткую историю сделать ещё короче: жизнь больше ничего не могла ему предложить.
Боб Оз тоже думал, что жизнь уже мало что может ему предложить. Как же сильно можно ошибаться. Я толкаю дверь «Городской таксидермии», и вот он. Рыжие волосы чуть поредели по сравнению с тогдашними фотографиями, морщин на лице прибавилось. Но кашемировое пальто то же самое, и на миг мне кажется, что человек, неподвижно сидящий на стуле между вставшим на задние лапы медведем и рысью в прыжке, превратился в Боба Оза, о котором я написал свою историю: в чучело, застывшее во времени, замершее на полудвижении. Но тут — под звон колокольчика над дверью — он поворачивается, глаза загораются, и по лицу расплывается улыбка.
— Хольгер! — говорит он, поднимаясь.
За последние два года мы с Бобом обменялись сотнями электронных писем и провели много часов, общаясь по видеосвязи. Я предложил ему процент от авторского вознаграждения за продажи книги, но он отказался, сказав, что наши беседы — бесплатная психотерапия. Боб стал мне, я бы сказал, другом. Мы впервые встретились вживую, но горячо обнять друг друга кажется совершенно естественным.
Они с Лизой переехали в маленький дом — по иронии судьбы, в Чанхассене, всего в двух улицах от Эмили. Он ушёл из полиции и теперь возглавляет службу безопасности технологической компании. Не только потому, что платят вдвое больше, но и потому, что два года назад Лиза родила ему сына и Боб захотел более упорядоченной жизни. А Лизе предложили почти задаром взять обанкротившийся бар в центре. Пивовары даже собираются ей заплатить, чтобы она снова поставила заведение на ноги. Боб признавался: порой ему не хватает полицейской работы, но решение уйти остаётся одним из немногих, о которых он ни разу не пожалел.
Мы садимся. Немного говорим о семейных делах, а потом я спрашиваю:
— Значит, здесь вы с Майком сидели в последний раз?
— Прямо здесь.
Мы замолкаем. Я смотрю на улицу, и в воображении снова разыгрывается та сцена.
— Тебе, должно быть, было страшно, — говорю я.
— Вообще-то нет. Он был такой спокойный. И всё было так тихо. Как в… как в церкви.
— Понятно.
— Ты ездил на кладбище Лейквуд?
Я киваю. Меньше двух часов назад я стоял вместе с Эмили, сестрой Майка, у могилы, где похоронен Майк с семьёй. Точка, высеченная в камне. Хотя на самом деле в жизни Майка точка была поставлена задолго до того.
— Ты говорил, что помнишь Майка счастливым, — говорит Боб. — Таким твоего двоюродного брата я не знал.
Я киваю.
— Мы ходили выпивать в Динкитауне. Я, он и Моника, любовь всей его жизни. Иногда Моника приводила подругу, в которую они, кажется, надеялись, что я влюблюсь. Я никогда не встречал человека с такой верой в существование глубокой любви на всю жизнь. Не наивной верой, а… как бы сказать… всепоглощающей убеждённостью, что она существует, несмотря на печальный опыт большинства.