Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 27

Лунде переворачивал страницы, а Боб рассматривал фотографии во всю страницу. Крысы в человеческой одежде дерутся за покерным столом, а другая крыса в полицейской форме врывается к ним. На другом снимке — класс, полный кроликов, чинно сидящих за партами. В этих композициях было что-то милое и в то же время какой-то подтекст, который Боб не сразу мог уловить.

— На выставки Поттера и других таксидермистов приходило больше народу, чем на популярные спектакли или спортивные состязания. А потом таксидермисты стали добавлять диковинки: двухголового ягнёнка, например, или курицу с четырьмя ногами. Отсюда прямая дорога вот к этому… — Лунде показал на вторую книгу. — Вклад нашего родного Миннеаполиса.

На обложке было написано «Необычная таксидермия» 6. Он полистал книгу. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая что-то похожее на маленькое сердце.

— Простите, — сказал Боб, — но разве это не просто… жуть?

Лунде усмехнулся.

— Согласен, жуть. Но не только жуть. Это художественное высказывание. Это истории.

— Но… неужели столько времени среди мёртвых животных никак на вас не сказывается?

Лунде задумался.

— Не знаю. Повара ведь занимаются тем же. Разница в том, что мы пытаемся вернуть мёртвых к жизни. Это, можно сказать, экзистенциальный вызов, и, наверное, он как-то на нас влияет. Все эти часы, когда сидишь в одиночестве, пытаясь надеть на смерть маску.

— А это кто сделал? — спросил Боб, показывая на снимок.

На ветке сидел орёл. В крыле он держал револьвер, направленный себе в голову.

— А, это Аноним, — сказал Лунде. — То есть под таким именем его знают в кругах таксидермистов. Он или она выставляет работы в общественных местах, чаще всего по ночам, без подписи, — вот и всё, что нам известно. Этого орла выставили на дереве прямо у площадки для пикников в парке Миннехаха. Конечно, поднялся шум: белоголовый орлан — охраняемый вид.

На улице пошёл дождь. Оба посмотрели в окно. Звуки изменились. Шины зашуршали по мокрому асфальту. Шаги по тротуару участились. Оживлённый разговор стих.

— Когда вы с Гомесом говорили об одиночестве, — сказал Боб, — что именно вы обсуждали?

— Да всякое, — сказал Лунде, возвращая книги на полку. — Почему одиночество нас так мучает. Ни одна из самых насущных физических потребностей не требует присутствия нескольких или хотя бы одного другого человека. Дышать, есть, работать, добывать еду, одеваться, болеть и выздоравливать, срать, ссать, спать. С точки зрения природы мы вполне способны прожить долгую, полноценную и во всех отношениях удовлетворительную жизнь в полном одиночестве. Во многих случаях даже лучшую, чем ту, которую получаем, вступив в союз и вольно или невольно подчинив свою жизнь чужим потребностям. И всё же никто не спрашивает себя: а счастливый ли конец у «Робинзона Крузо», когда его спасают? Вдумайтесь. Он ведь неплохо устроился на острове. Где гарантия, что, вернувшись к другим людям, он будет жить так же хорошо? Он теряет свободу, ежедневные купания, собственную территорию с неограниченными запасами еды, жизнь без рабочего дня, без начальника. И ради чего? Но мы даже не задаёмся этим вопросом, а принимаем как должное: от всего этого мы готовы отказаться ради одной-единственной вещи — общества других людей.

— Но если другие нам не нужны, почему одиночество так невыносимо?

— Как вы думаете?

— Биология. Если бы нам всем нравилось быть одним, мы бы не стремились размножаться.

Лунде указал пальцем на висевшую позади него на стене стеклянную витрину с бабочками.

— Некоторые виды сходятся только для размножения.

— Тогда экономика. Сотрудничество повышает шансы каждого на выживание.

— Опять вы со своей экономикой. От экономики люди не сходят с ума. А от одиночества сходят. Я прав?

— Простите?

— Одиночество для вас — чувство довольно новое, верно, Боб?

Боб не ответил. Майк Лунде снова улыбнулся той улыбкой, которая казалась Бобу знакомой: какое-то смутное воспоминание из детства, которое никак не удавалось извлечь на поверхность. Звякнул колокольчик.

Вошёл мужчина. По костюму можно было подумать, что явился он прямиком из одного из небоскрёбов Даунтаун-Уэста. Боб подождал, пока посетитель объяснял, что хочет заказать чучело охотничьего трофея — чёрного носорога. Он слышал, что Лунде — лучший мастер в своём деле. Лунде вежливо отказался, объяснив, что носорогами не занимается. Когда мужчина стал настаивать и потребовал объяснений, Майк Лунде сказал, что просто не работает с видами, которым грозит исчезновение. Посетитель начал горячиться. Заявил, что получил разрешение властей Намибии: это было одно из пяти животных, которых там разрешают отстреливать за год. Добавил, что разрешение на ввоз у него тоже есть. Лунде его поздравил, и Бобу было трудно понять, иронизирует он или нет. Сказал, что чёрный носорог у таксидермистов в чёрном списке, каламбур непреднамеренный. Мужчина возразил, что ничего противозаконного не сделал, что за право охоты выложил на аукционе в Далласе четверть миллиона долларов, что деньги идут на сохранение чёрного носорога и что за хорошую работу он готов хорошо заплатить.

— Простите, — мягко, но твёрдо сказал Лунде. — А вот с другим животным — милости прошу.

Когда мужчина вышел, колокольчик звякнул сердито.

Майк Лунде вздохнул.

— Неужели нельзя было взять этот заказ? — спросил Боб.

— Может, и можно, — сказал Лунде. — От этических дилемм у меня всегда болит голова. Раз уж вы здесь, не поможете мне с той матёрой рысью?

Вместе они осторожно сняли со стены закреплённую на ветке рысь. Лунде побрызгал на её шерсть чем-то из бутылочки. Боб подошёл к стеклянной витрине с бабочками.

— Сколько им лет?

— Бабочкам отца? Сорок, сорок пять.

— Удивительно, как сохранился цвет.

— Мой дед говорил, что крылья бабочек не блёкнут, как другие мёртвые тела, что они словно воспоминания об умерших. С каждым годом краски становятся ярче.

Боб кивнул. Продолжал рассматривать бабочек, пока Лунде вытирал рысь салфеткой. Немного помедлил. Потом спросил:

— Почему вы решили, что я одинок?

Лунде ещё несколько мгновений вытирал шерсть и только потом ответил:

— По глазам. Всегда по глазам. Я увидел это, как только вы вошли. В ваших глазах было то же, что у Томаса. Утрата. Гнев. Отчаяние. Одиночество.

— Вы ему тоже об этом сказали? Что знаете о его одиночестве?

— Томасу? Он сам сказал.

— Что он говорил об одиночестве?

— Много чего. Что оно медленно сводит его с ума.

— А он безумен, как вы думаете?

Лунде пожал плечами.

— Похоже на то, разве нет? Нормальные люди других людей не убивают. Хотя то же можно сказать и о тех, кто убил его семью. Не думаю, что ваш человек лучше или хуже остальных. Ему просто не повезло. Его мир рухнул. Он говорил: больше всего его мучает, что эти идиоты не убили его — единственного, кто мог представлять для них угрозу.

— Да, — сказал Боб. — Я понимаю, о чём он.

— Поможете ещё раз?

Вернув рысь на место, они прошли в мастерскую, и Лунде продолжил работу. Боб уснул, прислонив голову к стене. Ему приснился сон. Тот же самый. Он держал пистолет и стрелял в крошечную голову, окружённую ореолом светлых волос, похожим на сахарную вату. Разбудил его голос Лунде, говорившего по мобильному:

— Да, уже выхожу.

Боб услышал женское щебетание на другом конце и увидел широкую улыбку на лице Майка Лунде.

— Тефтели? М-м, звучит заманчиво.

Он повесил трубку.

— Простите, — сказал Боб, выпрямляясь на стуле и вытирая слюну в уголке рта. — Ночь выдалась скверная.

— Вы крепко спали. Это хорошо.

— Я слышал про тефтели. С коричневым соусом, картошкой и гороховым пюре?

Лунде улыбнулся.

— Именно так. А у вас что?

— Угадайте.

Лунде склонил голову набок и посмотрел на Боба.

— Думаю, ужинать вы будете один и вам наплевать, где и что.