Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 17

Олав достал ключи от «форда-мустанга». Найти машину они всё равно не помогут: она была такая старая, что и запирать, и заводить её приходилось ключом. Когда он её купил, расплатившись наличными, она была красавицей. В те времена он мог оплачивать ужины и отпуска, а Вайолет считала его чертовски славным парнем.

Между двумя машинами бесшумно возникла фигура.

Даймен.

Такова была первая мысль Олава при виде капюшона. Когда он ещё патрулировал улицы, капюшон сам по себе служил достаточным поводом остановить человека, и на удивление часто это заканчивалось находкой незаконного оружия, наркотиков или кого-нибудь из разыскиваемых. Только блеск ножа заставил Олава усомниться, что перед ним Даймен. А когда он услышал дрожащий голос, ошибка, к счастью для него, подтвердилась:

— Деньги давай!

Голос принадлежал мальчишке, а стоял тот так далеко, что, прежде чем пустить нож в ход, ему пришлось бы сделать минимум два шага. Даймен никогда не послал бы перепуганного дилетанта без пистолета.

— Спокойно, спокойно, сейчас достану бумажник, — сказал Олав и сунул руку под куртку. Парень не возражал. Олав выхватил из наплечной кобуры «зиг-зауэр P320» и направил на него.

— Не двигайся, а то убью, — произнёс он спокойно, но очень отчётливо. По его опыту, простое и точное слово «убью» действовало сильнее любого брутального «вышибу мозги» и прочих подобных эвфемизмов.

Фигура дёрнулась. Сработал механизм бегства — рефлекс борьбы уже отключился.

Но парень остался на месте. Победил третий вариант: замри.

Точно дилетант. Профессионал знал бы: вероятность, что кто-нибудь станет стрелять в спину убегающему неудачливому грабителю, вооружённому одним ножом, ничтожна.

— Я полицейский, — сказал Олав. Свободной рукой отвёл полу куртки, показывая жетон на ремне. — Брось нож и подними руки. Живо, потому что мне всё ещё хочется тебя убить.

Мальчишка подчинился, и Олав ощутил то, чего не чувствовал уже много лет. Смесь азарта и спокойствия. Контроль над критической ситуацией. Ощущение собственного мастерства. Это ему всегда удавалось — на футбольном поле, в патруле, в первые годы работы следователем отдела убийств. Может, даже слишком хорошо. Он начал верить, что способен контролировать всё.

Нож звякнул об асфальт, а когда мальчишка поднял руки над головой, капюшон соскользнул. Олав едва не вздрогнул. Не только оттого, что парень оказался таким юным: на долю секунды он напомнил ему Шона. Да, моложе и чёрный, но следующая мысль всё равно пришла. На его месте мог стоять Шон. Оставалось лишь надеяться, что Шон ещё не сделал неверного выбора — такого, какой этот мальчишка сделал сегодня вечером. Нижняя губа парня дрожала, словно такой исход, такое поражение ничуть его не удивляли. Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать? Один в мире банд, с ножом в мире пистолетов, всё ещё дилетант, когда у четырнадцатилетних за плечами уже по три-четыре перестрелки. Наверное, не первое его преступление, но, возможно, первое ограбление — очень на то похоже. И тем самым он сделал решающий шаг в мир, которому не принадлежал, но дверь за ним захлопнется. Тот единственный неверный выбор, на который ему придётся оглядываться всю оставшуюся жизнь. Может, и маловероятно, но не немыслимо.

— Как тебя зовут? — спросил Олав.

Парень перестал смотреть на пистолет и поднял на него глаза, но промолчал.

— Хватит имени, — сказал Олав.

Парень сглотнул.

— Эллиот, — сказал он, сдерживая всхлип.

— Ладно, слушай, Эллиот. На что тебе деньги?

— На что?

— На дурь? Или больной матери?

— На кроссовки, — сказал парень.

— Кроссовки?

— Новые «найки».

Олав не удивился. Раздражённо вздохнул.

— Сколько стоят?

— Стоят?

— Примерно?

— Двести сорок один доллар.

— Ладно, — сказал Олав. Достал бумажник, гадая, не собирается ли опять сделать неверный выбор. Опустил пистолет и отсчитал купюры. — Здесь двести, всё, что есть. Хватит, чтобы…?

Парень неуверенно кивнул. Словно пытался понять, в какую ловушку его заманивают.

— Прошу только, чтобы ты пообещал мне… Нет, себе пообещал одну вещь. Это единственная ошибка, которая сойдёт тебе с рук. Как в гольфе, когда дают переиграть неудачный удар, понимаешь?

Олав видел, что парень не понимает. Протянул ему деньги.

— Иди купи себе эти кроссовки, Эллиот. Только каждый раз, когда будешь их шнуровать, вспоминай: ты получил их, чтобы убежать от жизни, которая гонится за тобой. И я надеюсь, ты победишь, парень.

Эллиот схватил купюры и в следующую секунду исчез в темноте.

Олав остался стоять на месте. Слышал собственное тяжёлое дыхание и догадывался, что пульс колотится быстрее, чем ему кажется. Он знал, что никогда не расскажет Вайолет о случившемся. Она не поймёт, скажет, что он выбросил деньги на ветер, да ещё и наградил преступника за преступление. Не сможет Олав объяснить ей и то, что думал о Шоне, что, может быть, мир отплатит ему за этот поступок, дав ещё один шанс его собственному сыну. Она бы обхохоталась, а Олав ненавидел, ненавидел этот смех.

13

«Радика 20Q», октябрь 2016

Боб ехал куда глаза глядят. Выключил свой плейлист. До смерти надоел. Слишком долго крутился по кругу — как и он сам. Радио было настроено на станцию тяжёлого рока, певец выкрикивал обычные тупые, злобные штампы. На этот раз про парня, которого бросила женщина. Он мчится по шоссе, похотливый как пёс, сожжёт дом, если тот встанет на пути, схватил свою бабу за горло, разбил ей лицо.

— Это был Тед Ньюджент с песней Stranglehold, — сказал диджей с обязательной для тяжёлого рока хрипотцой. — Радуйтесь, народ: всего через четыре дня ежегодный съезд Национальной стрелковой ассоциации откроется здесь, в нашем родном Миннеаполисе, и Ньюджент приедет!

— Вместе с шестьюдесятью тысячами других гостей, — сказал его напарник. — Считаю, это очень великодушно со стороны Национальной стрелковой ассоциации — проводить съезд у нас, при таких строгих законах об оружии в нашем штате. В других штатах хоть пулемёт купить можно!

Смех.

— Вот читаю программу: семинары, встречи, показательные стрельбы, выставки короткоствольного оружия. Как думаешь, Фил, показательные стрельбы Кевин Паттерсон возьмёт на себя?

— Надеюсь, нет, Отис. Но в субботу наш уважаемый мэр Кевин Паттерсон собственной персоной откроет съезд на стадионе «Ю-Эс-Банк». Если хотите купить билеты, рекомендуем вам…

Боб выключил радио. Глубоко вздохнул. И подумал: если сейчас вдавить педаль в пол, дождаться, когда на спидометре будет сотня, и закрыть глаза, ему больше не придётся встречать новый день. Он отогнал эту мысль, но она его потрясла. Не впервые он думал о том, чтобы покончить с собой, но в первый раз эта мысль не напугала его сразу, а показалась почти соблазнительной. Ну ладно, теперь его пугало то, что он не испугался. Он выпрямился за рулём. Надо что-то делать. Женщина из бара была права. Надо менять курс.

Боб протянул руку и снова включил радио.

Попытался сосредоточиться. Томас Гомес. Квартира. Почему он всё время возвращается к квартире? Что-то там увидел, подсознание что-то заметило, а на поверхность оно так и не всплыло? Он перебрал подробности одну за другой. Диван. Шкафы. Шприц. Ванная. Кот. Соседи. Нет, не то. Запах? Обстановка? Нет, тоже не то. Что-то… во всём этом. Или в пустоте. Она ему что-то напоминала. Что?

Было за час ночи. Боб медленно ехал по погружённым в ночную тишину улицам Филлипса. Мимо крохотных одноэтажных домов. Иные — совсем лачуги, у иных окна заколочены, но встречались и ухоженные дома за свежевыкрашенными белыми заборами, с табличками «Нам не всё равно». Риелторы, заманивавшие покупателей из других городов, любили подчёркивать, как близко Филлипс к центру, как много здесь парков и что это один из самых этнически разнообразных районов города: тут живут выходцы со всего света. О том, как беден Филлипс, сколько здесь преступных банд, как после заката парки превращаются в запретные зоны, а на Блумингтон-авеню, где перед каждым вторым домом стоят наркоторговцы, жителям приходится собирать на газонах шприцевые иглы, прежде чем косить траву, они не писали никогда. Вот и сейчас Боб проехал мимо команды наркоторговцев на углу Блумингтон и 29-й улицы. Этническая троица, как в рекламе «Бенеттона»: один чёрный, один белый, один коричневый. Риелторы не обманули. Все трое провожали его взглядами. Двое — ещё подростки, а третий, латиноамериканец в низкой шляпе с плоским верхом, выглядел лет на тридцать. Над ними, на стене дома, было граффити — знак X-11.