Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 16

Дальше ехали в молчании, теперь уже чуть более тягостном. Лиза заметила пластырь на костяшках руки, лежавшей на руле.

— Ты всегда так сурова к своим поклонникам? — спросил он.

Лиза снова вздохнула.

— Так вот что происходит? Ты за мной ухаживаешь? И если да, то ты всегда выслеживаешь своих жертв?

Она увидела, что задела его, и пожалела о своих словах. Ну почему ей вечно надо что-то ляпнуть? Человек везёт её домой, его только что бросила женщина, ему хочется утешения. Неужели ей — уж ей-то — так трудно это понять?

Тихо играло радио. Эммилу Харрис пела спрингстиновскую Tougher Than the Rest. Может, плейлист с его телефона. Ладно, за это ему дополнительные очки.

— Ну хорошо, — сказала она. — Отец моего сына взял и ушёл от меня. У меня обнаружили редкую болезнь, которая пожирает кости. Она частично разрушила мне бедро, и никто не верил, что я когда-нибудь снова смогу ходить. Он просто не справился: новорождённый ребёнок, жена-инвалид. И сбежал. Понять нетрудно.

— А простить и забыть, наверное, труднее?

Лиза смотрела в окно. Скорей бы дождь. Она всегда любила дождь, сама не знала почему. Может, в ней говорила деревенская кровь. Может, дело было в очищении. А может, она просто любила дождь.

— Ты прав, когда мне было тринадцать, меня пытался изнасиловать один тип, который меня преследовал. — Она глубоко вздохнула. — Так что три из трёх. Поздравляю.

Молчание. Только Эммилу.

— Хочешь поговорить о…

— Нет, — перебила она.

— …чём-нибудь поприятнее?

Они ехали.

Она засмеялась. Он покосился на неё и тоже начал смеяться.

— Моих жизнь поломала, — пробормотала она, а он прибавил звук: уже другая женщина пела, мол, хватит ныть, лучше посмейся. И Лиза начала рассказывать. Немного, не всю историю — просто о детстве и родителях. Обычная белая семья среднего класса, с надеждой смотревшая в восьмидесятые, — а потом всё пошло к чёрту.

— Отец потерял работу. Пришлось переехать туда, где дешевле, а там соседи на работу не ходили, но получали в виде пособий столько же, сколько отец зарабатывал, надрываясь на всяких случайных работах. Он сказал, что пришлось потратить все деньги, которые они откладывали мне на колледж: я ведь была умная, знаешь. А в итоге мы потеряли всё, пока богатые становились ещё богаче. И никто, похоже, толком не понимает, как это произошло.

— Просто в других странах начали делать машины не только дешевле наших, но и лучше.

— Возможно. Отец говорит, раньше на таких, как мы, держалась страна, а теперь мы как мусор застряли посередине: недостаточно везучие, чтобы разбогатеть, но всё ещё слишком гордые, чтобы жить на пособия. Говорит, будет голосовать за Дональда Трампа.

— А ты?

Она пожала плечами.

— Я бы, наверное, могла за Трампа проголосовать, но меня от него просто тошнит. Хиллари Клинтон тоже не слишком нравится, но, может, пора уже женщине взять всё в свои руки.

Тут они и приехали. Он припарковался перед её домом, и Лизе показалось, что дорога была совсем недолгой.

Полицейский подался вперёд и посмотрел на дом.

— Уютный.

— Я встречалась с парнем из Теннесси, так вот он говорил, что у них такие дома называют «узкими домиками-вагончиками».

— Да ладно?

— Ну да, домик такой крошечный, что можно встать в дверях и разрядить оба ствола прямо через окно на другом конце.

— Хотел бы я на это посмотреть.

— Если ты думаешь, что я приглашу тебя войти, то нет.

— Нет, я не в этом смысле.

— Ладно.

— Значит, ему не хватило выносливости?

— Кто? Парню из Теннесси? — Она усмехнулась. — Это я тогда сбежала с корабля. Он верил в НЛО и в то, что круглая земля — фейк. Вместе эти две вещи были для меня слишком уж дикими.

Они засмеялись.

— Бывают же люди с прибабахом, — сказал он опять с той печальной улыбкой, которой, как она подозревала, он нарочно пользовался с женщинами.

— Откуда у тебя шишка на лбу? — спросила она.

Он поднял руку, словно хотел её прикрыть, — так же машинально делала сестра, когда Лиза спрашивала об очередном синяке или подбитом глазе.

— Я дал одному парню себя ударить, чтобы потом его побить, — сказал Боб. Украдкой взглянул на неё, будто проверял реакцию.

— Ясно. И что с ним стало?

— Кажется, увезли в больницу. Не останови меня коллеги, я бы, наверное, его прикончил.

— Господи. Что же он сделал?

— Пожаловался, что я трахнул его жену.

Лиза промолчала.

— У меня проблемы с управлением гневом, — сказал Боб. — И… другие проблемы тоже есть.

— По-о-нятно, — протянула она.

— Сейчас я должен спросить, не хочешь ли ты как-нибудь встретиться со мной за чашкой кофе, — сказал он. — А ты должна ответить «нет».

— Тогда отвечаю: нет.

Он кивнул.

— Умная девочка. Спокойной ночи.

— И тебе. — Она открыла дверцу. Хотела выйти. Остановилась. — Слушай.

— Да?

— Не стоит пытаться вытрахать её из головы. Я про твою бывшую.

Он облизнул губы, словно пробуя эту мысль на вкус.

— Ты уверена?

— Да. И не надо тянуть за собой других, когда сам идёшь ко дну.

Она видела, что он собирается что-то сказать, отшутиться. Но тут в нём что-то дёрнулось, и лицо исказилось от боли. Вот этим он точно не пользовался с женщинами, и ей захотелось протянуть руку и погладить ушиб на его лбу. Вместо этого она вышла из машины. Потом наклонилась обратно к открытой дверце.

— Спасибо, что подвёз, Боб.

— Это тебе спасибо. До скорого.

— Ладно. Только не…

— Не?

— Я серьёзно сказала, что не пойду пить с тобой кофе. Хорошо? Не надо меня осаждать.

Он широко улыбнулся.

— Я тебя услышал, Лиза.

Она закрыла дверцу и пошла к дому. Знала, что он смотрит ей вслед. Потом услышала, как машина отъехала.

12

Хансон, октябрь 2016

Пожелав Кьосу спокойной ночи, Олав Хансон пересёк парковку. Посмотрел на часы — подарок из давно минувших времён. Уже жалел, что выпил три пива. Или четыре? Во-первых, был риск, что его остановят, и он знал: однажды попадётся какой-нибудь ретивый молодой полицейский, которому будет всё равно, что за рулём коллега. Подрастало новое поколение, не уважавшее старых правил. Во-вторых, Вайолет начнёт пилить. Женщины как собаки: чем мельче, тем больше шума. Впрочем, Вайолет и была одной из причин, по которым ему требовались эти несколько часов после работы наедине с собой — в баре или на берегу реки с удочкой. Как его угораздило с ней связаться? Разве он не должен был насторожиться, когда она прямо сказала, что Шона — взрослого сына Олава от первого брака — в её доме не будет? Она и слушать не пожелала объяснений, что у Шона есть определённые трудности. Поставила перед выбором: она или сын, без разговоров. Он выбрал. Неправильно. Как ошибался уже дважды, с двумя разными женщинами. На ходу Олав невольно рассмеялся. Неправильный выбор — разве не в этом вся его жизнь? С его стартовыми возможностями он к этому времени должен был владеть миром. Если бы не больное колено и неверный выбор, сделанный больше тридцати лет назад. Его так и не поймали, но слухи тогда ходили. Достаточные, чтобы когда подходила очередь повысить очередную пешку, его было удобно обойти.

Куда выгоднее, конечно, протолкнуть кого-нибудь вроде Кей Майерс. Женщина, чёрная, наверное, ещё и лесбиянка — начальство могло поставить галочки во всех графах разнообразия. Разнообразие, хрен там. То есть теперь белым гетеросексуальным мужчинам приходится вкалывать вдвое больше ради того же результата. Но Олав Хансон споткнулся не об это: подножку он поставил себе сам. И всё из-за одного мгновения слабости, одного-единственного неверного решения, принятого тридцать лет назад. Жалел ли он? Конечно, жалел, но когда уж выпустил джинна из бутылки… Да, он успел выйти прежде, чем поезд по-настоящему пошёл под откос. А потом бывали дни, когда он жалел и об этом. Жалел, что не пошёл ко дну с шиком. Вместо этого каждодневное сожаление, унижение подозрениями и горечь разъедали его, превращая былого исполина в человека, с которым даже такая карга, как его жена, считала возможным разговаривать свысока.