Игры на выживание (ЛП), стр. 9

Генри без умолку разглагольствовал о том, как он прочитал об этом в книге, а потом перечитывал снова и снова. Это преследовало его, он видел это во сне и думал об этом. Это стало навязчивой идеей, живой и дышащей навязчивой идеей, которая мучила его днем и ночью.

- Ты не знаешь, как я с этим боролся! Ты не знаешь, как я страдал, потел и дрожал от этого... но всегда, всегда, этот грызущий голод по вкусу, сладкому сочному вкусу моих сородичей! - Он дышал так тяжело, что все его тело дрожало. Дрожащей рукой он вытер слюну со своих бледных губ. - И каждый сезон охоты на оленей! Боже! Я вешал добычу, потрошил ее, коптил мясо и перебирал лучшие куски... мои руки были красными от крови, желая, желая, чтобы в моем потрошильном сарае висели не олени, а что-то другое! Что-то высокое, с кожей цвета ванили, голубоглазое и с коперыми конечностями...

Пока он продолжал говорить своим пронзительным, почти истерическим голосом, я снова и снова пытался пошевелиться, но мои конечности были как резиновые, голова кружилась, а рот не мог произнести ни единого слова.

Вспыхнула молния, раскатился гром, дождь барабанил по старому уютному домику, а я лежал беспомощный, неспособный пошевелиться, неспособный сделать ничего, кроме как дрожать внутри от ужаса.

- ...это было нелегко, сынок, научиться разделывать человека. Как правильно их разделывать, филетировать и вынимать кости. Я перебрал пять или шесть, прежде чем понял, какие части лучше всего подходят для жаркого, котлет и тушеного мяса. Тогда я понял! Я понял все! " - задыхаясь, прохрипел он. - Дело было лишь в том, чтобы выбрать правильные куски, правильно приправить, выдержать и посолить! Да с нужным мастерством можно добиться, чтобы человеческое мясо на вкус было точно как сочный филейный кусок или нежное запеченное мясо в рулете! Или...хе-хе...можно сделать так, чтобы мясо женских бедер на вкус напоминало самый изысканный бекон, копченый на древесине гикори, который ты когда-либо пробовал! Если ты меня понимаешь, сынок...если...ты...понимаешь...меня...

Но я уже понял, и у меня в животе все переворачивалось от тошноты, желчь подступала к горлу. Я кричал про себя, а слезы текли по щекам.

Генри рассмеялся. - Не нервничай, парень. Ты никуда не уйдешь и ничего не сделаешь! В том яблочном бренди был яд из корня белладонны... ты выживешь, да, сэр, но еще несколько часов будешь беспомощен, как тряпичная кукла, наверное, вплоть до завтра.

Собрав все силы, я заставил свой рот произнести одно-единственное слово: - Почему?

- Рад, что ты спросил об этом, - сказал он, отбирая у меня нож. - Видишь ли, тот бекон, который тебе так понравился, был приготовлен из девушки - пухлой и милой - которая остановилась, чтобы попить из моего колодца. Бедное дитя, бедное, бедное дитя... у нее была оспа, Стив. Так что я оказал ей услугу, когда прикончил ее ножом, верно? Ужасно было бы видеть, как она умирает, корчась и откусывая себе губы, только для того, чтобы вернуться в виде ходячего трупа. - Он покачал головой, сожалея о всей этой бесчеловечности. - Но я спас ее от этого. И не волнуйся, сынок. Я тебя не съем. Ты - то, что они называют... исследованием осуществимости. Ты съел бекон того ребенка, который, как я полагаю, кишел вирусами оспы... и теперь, благодаря тебе, я выясню, выдержит ли он копчение и вяление. Если у тебя не начнутся судороги и ты не умрешь, а попытаешься снова подняться на ноги, тогда я буду знать, что могу поймать еще таких, как она, заготовить несколько отменных кусков на зиму...

Вот и все, значит.

Я думал, что стал его трофейным молочным поросенком на эту неделю, но реальность оказалась еще более ужасающей. Я был подопытным кроликом, и я ничего не мог с этим поделать.

ИССЛЕДОВАНИЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Кажется, я открывал глаза один или два раза той ночью, и каждый раз, когда я это делал, Генри все еще сидел там, все еще уставившись на меня своими стеклянными, безумными глазами, с розовым кончиком языка, застрявшим между губами. Его ружье прислонилось к стулу, и у меня сложилось впечатление, что он просто ищет повод, чтобы им воспользоваться.

Я не представлял никакой угрозы.

Я был тряпичной куклой, как он и сказал. Яд из корня лишил меня силы в ногах, и мое тело было словно из жидкой резины. Всю ночь мне снились вариации одного и того же сна: за мной гнались плохие люди, и я не мог убежать. Я спотыкался, падал, ползал, крался. Каждый раз, когда я пытался бежать, мне казалось, будто в моих сапогах висят свинцовые гири. Полагаю, это довольно распространенный сон. Но для меня он был как пытка. Думаю, яд корня вызвал у меня лихорадку. Сны были странными, как те, что снятся при приступе гриппа. Я спал часами и был этому рад. Будь я бодр, я бы гадал, как продвигается технико-экономическое обоснование "Хиллбилли Генри" и разгулялся ли "Некрофаг" в моем организме.

Когда я все-таки проснулся где-то посреди ночи, Генри все еще наблюдал за мной. В руках и ногах ощущалось покалывание. Я чувствовал свои конечности. Гроза все еще бушевала, а свечи почти догорели. Генри выглядел изможденным. Я прислушивался к дождю и ветру в деревьях. Потом снова погрузился в сон.

Когда я проснулся в следующий раз, ближе к рассвету, это произошло из-за оглушительного взрыва, который сбросил меня прямо с дивана. Думаю, в тот старый дом попала молния, и это было похоже на удар ракетой "воздух-земля. - Я упал на пол, а Генри вскрикнул. Крыша обрушилась на нас, но я не оказался зажатым под обломками. Я сразу же начал ползти - тело у меня все еще было онемевшим, но реагировало. Я чувствовал запах дыма и жар. Я выбрался из обломков и в свете вспыхивающих молний увидел, что нахожусь рядом с лестницей.

Генри стонал от боли и бредил. - Не ешь меня, парень. Пожалуйста, не возвращайся и не ешь меня, - сказал он.

Передняя часть дома исчезла, и в дом дул ветер и заливал дождь.

Я заставил себя продвигаться вперед.

Я извивался и полз.

Мои руки оказались вполне работоспособными, и я задействовал их, чтобы протащить себя вперед, пока ноги не пришли в себя и не стали нести свой вес. Когда я выбрался наружу на мокрую траву, ползая по лужам, я обернулся и посмотрел назад на дом. Почти обрушившийся верхний этаж горел; ветер раздувал огонь, который бушевал в сухом как трухлявая древесина, а крыша не давала дождю потушить пламя. Падали пылающие балки, языки пламени вырывались из выбитых окон.

Это была дикая ночь.

Настоящая буря в эту ночь. Мать-Природа была полна ненависти и гнева. Думаю, я, возможно, наполовину верил, что она послала огонь разрушения, чтобы избавиться от этой заразы, которой был Генри Кэмберли, и его злых замыслов. Вероятно, это было лишь самообманом, но когда я полз прочь, как тонущая крыса, эта мысль приносила мне душевное спокойствие. К "Дому ужасов Хиллбилли-Генри" (как я стал называть его про себя) вела двухколейная дорога, и я нашел ее, ползком пробираясь вперед сквозь дождь и грязь, зная, что в конце концов она выведет меня на шоссе.

Чувствительность постепенно возвращалась в мои ноги и руки, но процесс шел медленно, и я все еще не мог встать. Но меня нечто гнало вперед - мне нужно было уйти подальше от того ужасного места, даже если для этого пришлось бы ползти прямо в объятия живых мертвецов.

Так что я полз.

Воля к выживанию поразительна. Я убеждался в этом снова и снова. Можно было бы подумать, что после всего, через что я прошел, я был бы более чем счастлив свернуться калачиком и умереть. По крайней мере, растянуться под деревом и поспать. Но нет. Что-то внутри меня не позволяло сдаться. Думаю, мной двигал не просто инстинкт, думаю, это был мой сын; он нуждался во мне, и, по-моему, именно это заставляло меня идти дальше. Я знал, что он не бросит меня, поэтому я ни за что не мог бросить его. Стремление снова быть с ним было непреодолимым, и я собирался довести дело до конца так или иначе.