Злая Ведьма и Малыш, стр. 6
Александр засмеялся.
– Я же сказал, дорогая невеста, что планировал все целый го…
Громадный, покрытый черной шерстью и шрамами, Инэ распахнул пасть и взревел, заставляя рыцарей упасть навзничь. Адвад взмахнул хвостом, но Александр успел призвать свой посох и окутать себя непроглядной, чернильной пеленой. Но даже так – удар Адвада выбросил монстра в коридор.
Мой брат, шатаясь, явно борясь со сном, вызванным отравой, бросился в мою сторону. Из последних сил, плохо разбирая, что вижу и что происходит, я схватилась руками за его шерсть. Адвад качнул могучей головой и забросил меня на свою спину.
Я помню, Малыш, как разбилось стекло, оцарапав мои руки и плечи. Помню, как кричали горожане, указывая на небо, по которому парил Инэ, уносящий прочь из столицы бывшую Императрицу.
Я помню тот день, Малыш.
И помню тот вечер, который оказался ничем не лучше дня, но об этом чуть позже.
Глава 2
Избушка
Про тот день я тебе уже рассказала все, что могла, Малыш, и возвращаться к нему мне больше не хочется. А вечер вышел ничем не лучше, и про него тебе тоже следует знать.
Адвад нес меня сквозь стынущее вечернее небо. Его огромные крылья все чаще сбивались с привычного ровного счета, дергаясь и трепыхаясь на каждом чересчур тяжелом взмахе. Где-то далеко внизу, скрываясь за горизонтом, оставался дворец с выбитым окном, через которое мы вырвались наружу. А вместе с ним исчезали разбросанные осколки и тонкий запах кислых заморских фруктов, навсегда отравивший для меня все на свете.
Остался лишь ветер.
На той высоте он скорее резал мне лицо, чем мягко обдувал его. Я помню, как мерзла. Лишенная своей магии, я больше не могла составить Адваду достойную компанию. И как же странно ощущался тот холод. Казался совсем чуждым даже нашим неизменно морозным краям, словно тянуло им откуда-то с дальнего, неведомого севера; из мест, где сроду не звучали голоса людей.
Колючие слезы стыли у меня на висках ледяными дорожками, и я не сразу поняла, что плачу вовсе не… даже сама не знаю почему, а от все того же ледяного встречного ветра и, может, немного, от непрерывной, выматывающей боли. Мои пальцы судорожно вплетались в шерсть на загривке брата, такую неожиданно тусклую и рыхлую.
Под ребрами у Адвада колотилось измученное сердце. Оно билось слишком часто и притом ощущалось невероятно слабым для такого громадного, могучего зверя. Будто бы стоит нам пронзить очередное облако, стоит обогнать следующую вольную ласточку, как Адвад свалился бы вниз. А вместе с ним я.
Но стоило мне поглубже вдохнуть стылый воздух, чтобы хоть как-нибудь дотянуться до своей запертой силы и удержать нас обоих в небе, как поперек груди тотчас натягивалась раскаленная проволока и руны проклятья Александра впивались мне в самую душу. Та сила, с помощью которой я двадцать лет маршировала по всему Холодному полуострову, теперь безучастно лежала во мне глухим, мертвым грузом. И за всякую попытку коснуться ее приходилось расплачиваться слепящей вспышкой боли.
– Сестра… – раздался усталый, едва слышимый голос. – Устал… больше… не мочь…
Крылья брата дрогнули в последний раз и, сложившись безвольными тряпками, подломились под нами. И без того стремительный ветер обернулся гремящей бурей, и мы провалились в холодную, смолистую бездну вечернего неба. Последним, что я тогда успела запомнить, были черные острые вершины сосен, рванувшиеся мне навстречу из густеющей темноты, а после мрак поглотил без остатка нас обоих.
«Пожалуйста… пощады! Пощады, Королевна!»
Очнулась я от запаха, еще прежде чем сумела открыть глаза или хотя бы пошевелить занемевшей рукой. Сверху, с потолка, тянуло сухой горьковатой пыльцой висевших там пучками трав. К ней, немного застенчиво, будто исподволь, примешивался густой смолистый дух тесаного соснового сруба. А еще глубже, под этими теплыми домашними ароматами, угадывалась прель старого древесного дупла, сырая и древняя, как сам этот окружавший избу лес.
Я узнала бы это место сквозь какой угодно наведенный морок.
Я лежала в избе моего давнего Учителя – той самой, куда меня, продрогшую десятилетнюю сироту, когда-то привела по снегу призрачная тропка, открытая мне Книгой Тайн.
Грубое шерстяное одеяло, пахнущее вперемешку псиной и полынью, кололо мне подбородок. Левое плечо стягивало тугим швом, и всякое неосторожное движение отзывалось в нем тупой, медленно разливающейся болью. Но куда страшнее недомоганий ощущалась поселившаяся во мне пустота.
Там, где всегда, сколько я себя помнила, ровно и горячо дышала моя магия, теперь зияла неприкрытая рана. И я, разумом и волей, все трогала и трогала ее изнутри, точно так же, как трогают языком саднящую лунку только что выпавшего зуба. Не пойми меня неправильно, Малыш, но я не помнила себя без этой силы. Я обменяла ее, когда-то, на собственное детство, и потерять нечто столь драгоценное было все равно что разом лишиться и зрения, и слуха, и самой кожи.
На короткий миг, против собственной воли, в моем сознании всплыла сцена из полузабытого прошлого. Вот я, заледеневшая и совсем одна на целом свете, стою на этом самом пороге, а из теплой смолистой темноты избы кто-то роняет мне навстречу всего два слова.
«Поздно. Заходи».
И мне, словно загнанной собаке, которой я тогда, сбежавшая от изменников во Дворце, и являлась, эта скупая, нелюбезная щель приоткрытой двери показалась едва ли не теплее материнских объятий. Следом я вспомнила и живой теплый комок шерсти, завернутый в мою последнюю одежду, а потом и тяжелый пыльный разворот ветхих страниц старой Книги под жадными, неумелыми пальцами уже не принцессы, но еще и не Императрицы.
И стоило мне поддаться воспоминаниям, как сквозь все это обжитое домашнее тепло я вдруг отчетливо ощутила холод. В жарко натопленной избе, поверх настоянного на травах уюта, по самому полу тянуло словно бы живой струйкой стужи. Она огибала тесаные ножки стола, неслышно крадясь куда-то в дальний темный угол. Огонь в очаге послушно кренился ей вслед, будто почтительно кланялся пробегавшему мимо незримому хозяину.
Я с трудом приподнялась на здоровом локте и обвела затуманенным взглядом полутемное, приземистое жилище.
На широкой лавке у дальней стены, в ворохе сбитой ветоши, лежал маленький, жалкий, сжавшийся в тугой комок зверь. Мой брат еще дышал, но между одним его вдохом и другим зависала такая долгая, мучительная заминка, что я всякий раз успевала замереть от ужаса, прежде чем впалый бок Адвада вновь приподнимался.
– Брат! – воскликнула я и едва не свалилась с узкой кровати.
Прежде густая и блестящая, его шерсть свилась грязными колтунами, и местами сквозь нее просвечивали обнаженные, в болезненных проплешинах бока. Огромный, привыкший заслонять меня собою от целого мира, Инэ внезапно оказался столь же слабым и потерянным, как и его собственная сестра.
Я кое-как сползла с теплой лежанки и, игнорируя острую боль в плече, опустилась рядом с ним на колени. Я зарылась дрожащими пальцами в этот тусклый мех, ожидая привычного звериного жара и озорливого:
– Сестра? – вот только мне ответила лишь тишина и сдавленное мяуканье. А там, под шерстью, я ощутила чужую, склизкую прохладу, какой не бывает и не должно быть в живом и теплом теле. От его запавшей мордочки тянуло кисловатым, нехорошим духом застарелой болезни, забивавшим собою даже сухой запах трав, хрустевших под самым потолком.
И я потянулась к нему так, как тянулась к этому миру всю свою жизнь. Так, как меня научили. Не руками, а самой своей сокровенной, потаенной сутью. Хотела расслышать сквозь его надсадный хрип измученное маленькое тельце и тихо, ласково попросить его воспрянуть, удержаться здесь, со мной, ожить наперекор всему.