Злая Ведьма и Малыш, стр. 7

Но едва моя воля скользнула за невидимую, столь привычную прежде грань реального и волшебного, как печать вновь дала о себе знать. Поперек моей груди плеснуло кипящим маслом; под ногти всех десяти пальцев разом загнали раскаленные тонкие занозы, и весь белый свет на долгий, нескончаемый миг померк от боли.

Я повалилась на жесткую лавку, рядом с угасающим братом, и долго лежала так, не в силах ни вдохнуть, ни заплакать в голос. Если бы я вообще вспомнила, как это – плакать.

Почти двадцать лет назад я нашла его вот таким же беспомощным комком. В потайной, забытой решительно всеми комнатке царской казны, где сама же и пыталась спастись от вероломной знати, разгоряченной успехом собственного заговора. С того самого дня мы не разлучались с ним ни на минуту. И в походе, и во дворце, он один на всем белом свете звал меня сестрой и любил безо всякой корысти.

И вот теперь я, Хозяйка Теней и Черного Пламени, злая ведьма, чья армия сравнивала с землей вражеские замки и крепости, топила корабли на реках и захватывала целые страны, не могла согреть и сберечь одно-единственное родное мне сердце.

Я еще не знала тогда, какую непомерную цену с меня вскоре спросят даже за одну только попытку его спасти.

Дверь избы, без единого стука, сама собой распахнулась. В дом ворвался тугой порыв стужи, мотнул на темном окне ветхую занавеску и пригнул к самому шестку игривое пламя в очаге. Там, на пороге, завернувшись в холодное дыхание бесконечной зимы его владений, стоял мой давний Учитель.

Я подняла на него глаза и, как водилось всегда, не сумела различить его лица.

Стоило мне всмотреться в какую-нибудь одну отдельную черту, как она тут же ускользала и расплывалась, словно я ловила усталым взглядом дрожащее отражение в быстро бегущей воде. И только глаза его сверкали твердо и ясно, отливая ледяным цветом зимнего неба в тот ранний предрассветный час, когда ночь уже отступила, но солнце пока еще не поднялось над восточным краем земли.

– Костлявая старуха бежала за тобой всю дорогу, принцесса, вплоть до самого моего порога, – без малейшей тени упрека проговорил он негромко, попутно разглядывая меня сверху вниз. – Хорошо, что у твоего брата оказалось на диво упрямое сердце. И хорошо, что я смог его услышать.

Голос его словно звучал не из груди, а долетал до меня откуда-то издалека. Принесенный тем же самым сквозняком, так по-хозяйски стелившимся по полу. А когда учитель шагнул ближе к лавке, я заметила давнюю, знакомую мне особенность. Звук его шагов чуть запаздывал и доносился до ушей на короткий удар сердца позже, нежели простецкие лапти касались струганых половиц.

– Спасибо, что помог, – выговорила я, и в собственном голосе услышала не столько благодарность, сколько одну лишь ржавую горечь. – Хотя милосерднее было бы не вмешиваться, Див.

– Милосердие никогда не было моей сильной стороной, принцесса, и ты это знаешь, – ответил он спокойно. – Просто терпеть не могу, когда работа идет прахом.

– Стало быть, я снова чья-то «работа»? – тонко усмехнулась я. – За сегодняшний день я уже второй раз, старик, слышу нечто подобное.

Он не ответил на острый укол, а лишь перевел сияющий взгляд на свернувшегося комочком кота. Мне, как и прежде, не требовалось ничего спрашивать – Учитель заранее знал, что именно меня тревожило больше всего.

– Яд в нем непростой, замешанный на темной и недоброй ворожбе, – он наклонился, потянулся пальцами к шерсти Адвада, но так той и не коснулся. – Я придержал его, как сумел. Отвел твоего брата от самого края. Но выгнать эту отраву до конца уже не в моей власти.

– Не в твоей власти… не в твоей власти, старик? – процедила я сквозь плотно сжатые зубы. – Так же, как не в твоей власти было и все остальное? Или ты просто опять не хочешь вмешиваться, Див? Что для тебя жизни смертных, правда? Искра над костром и не более того.

Мне было больно, Малыш, и, может, поэтому мне хотелось, чтобы больно стало и Учителю. Но что Вечному терзания смертных.

– За все на свете положена своя плата, Анна, – он, кажется, даже не заметил моей тирады. – и за магию тоже. Особенно за магию… Зверь твой выживет и, когда-нибудь, снова вернет себе силы. Когда – не скажу, потому как сам не знаю. А большего покуда не проси.

В груди у меня поднялась злая, бессильная благодарность, смешавшаяся со старой, еще ученической колкостью. Это он когда-то показал мне изнанку мира и вложил в осиротевшего ребенка силу, которой пугают теперь по всем княжествам непослушных детей; это он сделал меня тем, чем я стала, и оттого я не умела понять, чего во мне к нему больше – той самой благодарности или давней глухой обиды.

Учитель никогда не был со мною ни добр, ни жесток – он попросту был, и наша с ним близость всякий раз напоминала мне родство огня и снега, не способных сойтись вплотную, но и расстаться им тоже, раз за разом, оказывалось не под силу.

– Ты всегда умел вовремя оказаться рядом и при этом ничего не сделать, – выдохнула я ему прямо в лицо.

Он лишь чуть склонил голову набок, не то соглашаясь со мною, не то едва заметно усмехаясь моей застарелой дерзости.

– А ты всегда, принцесса, легко находила самое сокровенное, но не замечала очевидного. В этом твоя главная беда. И, пожалуй, моя тоже, раз так и не сумел тебя научить.

И только тогда, наконец оторвав взгляд от учителя, я заметила в избе третьего. В дальнем, самом темном углу, на низенькой грубой скамейке, сидел ребенок и смотрел прямо на меня. Сидел он настолько неподвижно, что я не сразу отличила его от вороха теней, дрожавших по бревенчатым стенам. За все то время он… оно не моргнуло и не шелохнулось ни единого разу.

Дети так не глядят на чужих и страшных взрослых: в их живых глазах всегда хоть что-нибудь да промелькнет, страх ли, голодное любопытство ли, да пусть даже робкое ожидание. Но его взгляд касался меня ровно и спокойно, будто он разглядывал не живого опасного человека, а далекую, ничего для него не значащую картину.

Та живая струйка холода, что без устали кружила по всей избе, доходила и до его угла – и неизменно обтекала мальч… это создание Дивов стороной, не тронув на нем ни единого волоска. Оно сидело посреди ютящегося рядом с нами тепла так, словно находилось не в самой избе, а на чьем-то выцветшем рисунке этой самой избы. И ни жар очага, ни ползучая стужа, ни все столь разнообразные запахи дома его совсем не касались.

Между ним и всем живым миром словно пролегала тонкая, незримая преграда, да и сам мир, кажется, давно махнул на существо рукой.

– Кажется, ты заметила, – с улыбкой произнес Див, проследив направление моего взгляда. – Но вновь, как и прежде, не замечаешь очевидного.

Я смотрела на ребенка так, как привыкла за долгие годы войны смотреть на донесения лазутчиков и чужие крепости накануне приступа. Я холодно и трезво прикидывала, что он, собственно говоря, такое и чем способен оказаться мне опасен.

И все же где-то на самом дне этой расчетливой отстраненности что-то слабо и совсем непрошено дрогнуло, будто я уже видела этот странный, немного отчужденный взгляд.

Я тут же отмела пустую блажь, списав на мимолетное наваждение. Усталость, предательство, проклятье темной магии и крепкий удар о землю смутят даже самые ясные головы.

– Я могу снять с тебя руны, Анна, – сказал вдруг учитель, переводя взгляд на мой живот. – Печать Александра. Я могу ее развеять. Но тебе придется кое-что для меня сделать.

От услышанных слов мне сильнее всего захотелось достать нож и полоснуть им по избе. В конечном счете она ведь, как и сам старик передо мной, не была настоящей. А нет ничего более неприятного для Дивов, нежели железо.

Один раз сегодня я уже слышала нечто подобное, произнесенное тем же приторно заботливым тоном.

Но я промолчала, а старик, все тем же то свистящим, то ухающим голосом продолжил: