Злая Ведьма и Малыш, стр. 14

Я плотнее запахнула пыльный плащ и спрятала непрошеный холод внутрь. Уж я-то знала, откуда тянет и кто стоит за этим сквозняком. Часы были запущены, и год с одним днем отсчитывал свой самый первый вечер.

Марфа меж тем уже гремела чем-то на кухне.

– Эй, стряпуха! – донесся оттуда ее голос. – Молоко в крынке у окна. Коту своему плесни, что ли, а то смотрит жалостливо. Или нет… Того и гляди сожрет меня за это молоко.

Адвад навострил уши и победно глянул на меня снизу вверх. Весь его вид говорил: наконец-то, сестра.

– Видишь, брат, – мысленно усмехнулась я. – Я свое слово держу.

За мутным оконцем уже клонился к закату мой первый день без короны. Где-то наверху Марфа стелила нам на сеновале, ворча себе под нос. Луша возился рядом с Адвадом и беззвучно смеялся над чем-то своим.

У меня теперь был угол, мальчишка с именем и отравленный кот с обещанным молоком. Не корона и не армия, что и говорить. Но, как ни странно, для самого начала хватало и этого.

Глава 4

Котел, метла и разговоры

Любую крепость берут либо измором, либо одним, единственным, точным ударом. В случае с кухней Марфы мне предстояло использовать оба способа разом. Выбора судьба как-то не предоставила.

Я стояла посреди едва ли не развалин и осматривалась так же, как прежде разглядывала вражескую крепость перед рассветным приступом. Низкий закопченный потолок угрюмо нависал над головой и пах застарелым салом. В углу горбатилась остывшая печь с черными потеками по бокам. На полке теснились горшки самых разных размеров, щербатые и кривобокие, словно ополчение из калек. Котел среди всего этого великолепия обнаружился всего один, но зато вместительный, с потемневшим нутром и ручкой, державшейся на честном слове.

Что касалось припасов, то они вполне оказались под стать котлу. В мешке слежалась пара пудов муки, а связка лука на окне проросла бледными стрелками. Десяток морщинистых морковин соседствовал с репой и вялым пучком зелени. На крюке скучающе покачивался кусок солонины – твердый, как подметка старого сапога. В крынке плескалась простокваша, а на дне ларя пряталась горсть ячневой крупы.

И вот из этого добра мне предстояло накормить целый трактир. Причем так, чтобы Марфа нас не выставила.

– Ну? – хозяйка встала в дверях и уперла руки в бока. Мука забавно белела на ее переднике и на остром подбородке. – Не передумала, барышня? Вечером народ повалит, ярмарка же завтра. Накормишь – оставайся. Нет – забирай своих блохастых, что одного, что второго и ступай.

– Накормлю я твою толпу.

– Посмотрим, – она хмыкнула и качнула головой в сторону котла. – Дрова во дворе. Воду из колодца сама натаскаешь. Помощников тут отродясь не водилось, а я и так с ног падаю.

– Вот и хорошо, – твердо ответила я. – Мне потребуется только котел, огонь и чтобы под руку никто не лез.

Марфа прищурилась и глянула на меня немного по-новому. Кажется, последнее понравилось ей больше всего сказанного за день.

– Крепкая, – без особой уверенности протянула она. – Ладно. Посуду вон в той лохани сполоснешь. Луша твой пускай под ногами не вертится.

«Мой Луша» и не думал вертеться. Он сидел на низкой скамеечке в углу и глядел на холодную печь так, будто видел нечто подобное впервые в жизни. Черные вихры падали ему на лоб. Взгляд же оставался спокойным и… старым, каким-то, словно мальчику было не около семи-восьми лет, а семь или восемь веков.

Я уже какое-то время назад перестала гадать, что прячется за этим взглядом. Учитывая все происходящее, как бы нелепо ни звучало, мне было не до отродья Вечных.

– Рассвет уже… я не спать… а молока нет, – раздраженно донеслось снизу.

Адвад лежал у порога и всем видом выражал мировую скорбь Инэ, низведенного судьбой до уровня обыкновенного кота. Крыльев под личиной никто не видел, и слава за это всем Богам разом. Брат мой, правда, не разделял моего оптимизма и подметал хвостом пол с обреченностью полкового знамени над проигранным полем.

– «Потерпишь», – одним лишь взглядом ответила я ему, чтобы Марфа не услышала лишнего. А когда убедилась, что вдова отошла подальше, прошептала брату: – Сперва я накормлю людей. Потом, может быть, и тебя тоже.

– Какой… кошмар, – он забавным образом наморщил нос. – Как же так, сестра… мы что… теперь хуже… людей?

Отвечать я не стала – закатала рукава, повязала вместо передника не очень свежую тряпицу и отправилась во двор за дровами.

Печь занималась тяжело и далеко не сразу. Старая, упрямая, привыкшая к небрежной руке, она фыркала дымом и упорно чадила. Я уговаривала ее едва ли не так же, как уговаривают пугливую лошадь, – терпеливо подкладывала щепу и не торопила пламя. Пытаться нашептать огню, чтобы тот раздулся пушистым пламенем, не стала.

От одной этой мысли печать под ребрами наливалась тупой, предостерегающей болью.

Так что огонь я разводила самым обычным образом. Пыталась как-то справиться с поленьями, то и дело норовившими укусить ладонь очередной занозой. Порой у них получалось, и тогда, цедя сдавленные проклятья, мне приходилось зубами вынимать древесные иголки из собственной кожи.

Зато с остальным дело пошло на лад.

Солонину я вымочила, обрезала слишком жесткие края и пустила в дело то, что годилось. Лук с морковью мелко и ровно нарезала, чувствуя, как постепенно расслабляются плечи и нервы.

– Смешная… сестра… спать дальше… – зевнул Адвад и свернулся клубочком.

Крупу я дважды промыла, муку просеяла сквозь сито, выбрав из нее все лишнее. И уже к полудню над котлом поднялся первый душистый парок, а сама кухня будто немного посветлела.

– Ну надо же, – подала голос Марфа из-за стойки. Она с любопытством перегнулась через окошко, разделявшее ее стойку и кухню. – А пахнет-то вполне себе. У меня так обычно не выходит. Горчит, обычно.

– Судя по тому, как выглядит котел – вы за температурой не следите. И солонину вы кладете невымоченной, – чуть погодя добавила я. – Потому и горчит.

– Темпр… темпур… что ты сейчас сказала?

Я осеклась и поспешила исправиться:

– За огнем, Марфа, за огнем надо присматривать.

Она поджала губы, но спорить не стала. Да и в целом спорить с аппетитным запахом из котла – занятие неблагодарное.

Тесто я завела на остатках простокваши, чтобы хлеб вышел мягче. Замешивала долго, всем весом наваливаясь на ладони, чувствуя, как теплая упругая масса послушно расплывается под руками. Мысли в голове постепенно успокаивались, и образ Александра исчезал где-то на задворках сознания.

В этой работе, Малыш, я, порой, после многочасовых военных собраний, споров с генералами, разработок планов и выслушивания бесконечных донесений, находила свой покой. В простой, монотонной работе. И еще, пожалуй, в тишине. Ни хлюпающее тесто, ни трещащий огонь, ничего от меня не просили и ничего не требовали.

Правда, продлилось мое спокойствие не так, чтобы очень долго.

Стоило солнцу зацепиться прощальными ласками за крыши домов, как в трактир повалил народ.

Лето в Зацветье, на юге полуострова, всегда было щедрым на свет, так что вечера здесь неспешно тянулись длинными тенями и золотистыми облаками. Дверь захлопала все чаще, и общий зал понемногу наполнялся гомоном, скрипом скамей и стуком кружек. Торговцы, прибывшие к завтрашней ярмарке, занимали лавки целыми артелями. Меж ними сновали местные – те, кому дома сидеть казалось скучнее, чем ютиться у чужого очага, слушая рассказы о землях, которые те никогда не посетят. И вовсе не потому, что далеко.

Порой им просто не хватало смелости выйти за порог.