Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 85

— Эйнар… — открываю рот, чтобы успокоить его, но он перебивает меня с упорством бульдозера с неисправными тормозами:

— А перед собой я обязан поверить, что ты скажешь «да», даже если я дам тебе возможность сказать «нет».

Он снова вдыхает, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Я никогда не перестану думать о дне нашей встречи. Сначала я решил, что самое необыкновенное в тебе — твоя красота. Она привлекла моё внимание, но не заинтриговала. Подумать только, я ведь чуть не ушёл! Но потом ты включила музыку, я обернулся — и вот она ты! Настоящая ты, — он задерживается голосом на этом слове, и я вздрагиваю, хотя мне вдруг становится очень тепло. — И ты стреляла в этих заражённых так, словно родилась, чтобы убивать, и танцевала между выстрелами, превращая всё в представление… для меня, и оглядывалась через плечо, проверяя, смотрю ли я… С того мгновения ты стала для меня тем же, чем для сороки — сверкающее бриллиантовое ожерелье. Мне необходимо было обладать тобой. Я бы никогда не позволил тебе уйти. Я бы сделал что угодно, чтобы ты стала моей, — такое, чего, надеюсь, ты даже представить себе не можешь.

Слова льются из него, словно вода из прорванной плотины, пока ему не приходится прерваться, чтобы вдохнуть.

— Эйнар Андерсен, ты хочешь сказать, что это была любовь с первого взгляда? — поддразниваю я его, воспользовавшись паузой.

— Ха! — восклицает он, качая головой. — Ничего более далёкого от любви и представить нельзя. Нет, это было тёмное, собственническое чувство. Это было как… Знаешь те индейские племена, которые ели плоть врагов, веря, что это сделает их сильнее?

Я немного неуверенно киваю, совершенно сбитая с толку и немало встревоженная таким сравнением.

— Для меня это было чем-то похожим. Желание той же природы. Я хотел стать сильнее, вторгаясь в тебя и овладевая тобой, подчиняя своей воле. Пожирая тебя.

Я сглатываю, не зная, что сказать. Опускаю взгляд на грудь Эйнара, больше не в силах выдерживать напряжение прямого зрительного контакта.

— Любовь пришла вскоре после этого, — мягко заверяет он меня, заметив выражение моего лица. — Возможно, даже той же ночью. Всё началось с восхищения, когда ты рассказывала о своём путешествии на Корсику, совершенно не осознавая собственной стойкости. И пока ты говорила, я понял, что никогда не встречал человека с более богатым внутренним миром. А ещё позже, когда ты лежала рядом со мной так, словно всегда там и была, я понял, что твоё место — со мной. Это было инстинктивное знание, такое же, как понимание того, что я погибну, если брошусь со скалы.

Я снова поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, искренними и прозрачными, словно два горных озера. Румянец сошёл с его щёк, и, когда он вдыхает, дыхание дрожит от волнения. Он берёт обе мои руки в свои. И опускается на колени.

— Эйнар, пожалуйста, тебе правда не нужно так стараться. Не ради меня… — протестую, чувствуя себя виноватой в его волнении, и размах этого жеста смущает меня не меньше, чем трогает.

— Я ожидал, что ты скажешь что-то подобное, девочка моя, — его голос слегка дрожит, но на обращённом ко мне лице появляется слабая улыбка. — Знаю, ты невысоко себя ценишь. При всём твоём безмерном мужестве и достоинстве, твоём бескорыстии и уме, при всей твоей непоколебимой верности своим принципам ты добра ко всем, кроме самой себя. Ты любишь меня неистово, но не считаешь себя достойной такой же любви. Ты понятия не имеешь, чего сто̀ишь. А я знаю, и с этого дня больше всего на свете я хочу наконец подарить тебе жизнь, которой ты достойна.

Он целует обе мои руки, прежде чем отпустить их. Лезет в карман, достаёт бархатную коробочку для кольца и открывает её, показывая усыпанное бриллиантами кольцо из белого золота с огромным рубином огранки «принцесса». Его поразительный цвет крови и роз затмевает мне всё перед глазами. В давно минувшие времена оно стоило бы больше моего годового дохода, а теперь, скорее всего, не стоит почти ничего.

— Это кольцо, — говорю я, едва сдерживая смех, — просто неприличное!

Эйнар тоже смеётся, и напряжение уходит с его лица.

— Айе, так и есть, — пожимает он плечами. — Именно такое кольцо какая-нибудь средневековая английская графиня из твоих книг получила бы от викинга, который вторгся в её страну, а потом влюбился в неё. По крайней мере, в любом достаточно слащавом историческом любовном романе. И именно на это кольцо ты бы без конца пялилась, возьми я тебя с собой к ювелиру в Бастии, а потом стала бы настаивать, что хочешь только что-нибудь скромное.

Свободной рукой Эйнар тянется к моему лицу и кончиками пальцев касается щеки. Нарастающее за глазами давление наконец становится невыносимым, и слёзы вырываются наружу, капая на руки Эйнара и коробочку с кольцом. В мгновение, которое проносится слишком быстро, Эйнар наконец спрашивает меня голосом, дрожащим, возможно, от трепета, но уже не от тревоги:

— Рената, любимая, ты выйдешь за меня?

Он в тревоге задерживает дыхание и пристально вглядывается в моё лицо, пытаясь угадать ответ.

— Т-ты же не можешь всерьёз думать, ч-что я когда-нибудь скажу «н-нет», — всхлипываю я. — Мой ответ — да. Он всегда был «да».

Держа мою левую руку в своей, он надевает кольцо на безымянный палец. Оно подходит идеально.

41

ПОСЛЕДНЯЯ СТАДИЯ ГОРЯ

Мягкий свет осеннего утра льётся сквозь щель между цветастыми занавесками нашего домика в Виццавоне. Я открываю глаза и вижу, как в тёплом воздухе над кроватью плывут нежные пылинки. И как Эйнар смотрит на меня. Ледяная суровость его глаз тоже смягчается в кротком свете.

— Доброе утро, муж.

— И тебе, моя дорогая жена.

Он охотно отвечает на мою улыбку, проводя рукой по спутанным, непричёсанным волосам. Эйнар всегда смотрит на меня так, словно я — непонятый шедевр, который лишь он способен оценить по достоинству. За шесть месяцев после нашей свадьбы это не изменилось.

— Знаешь, какой сегодня день? — спрашиваю я, улыбаясь ещё шире.

— Конечно нет. Дорогая, никто, кроме тебя, уже не следит за датами.

— Сегодня ровно год с того дня, как ты предложил мне непристойную сделку.

— Значит, своего рода годовщина.

Запустив руки под одеяло, он притягивает меня ближе.

— Во сколько ты вернулся? — спрашиваю я.

Накануне Эйнар отправился к Кевину, чтобы тот объяснил ему, как управлять парусной лодкой и ориентироваться в море, на тот случай, когда придёт время нам уезжать. Чтобы не вызвать подозрений у шпионов Сантини, он ушёл после наступления темноты, тайком пробравшись к джипу, который прячет в ближайшем лесу.

— Ох, слишком поздно, — Эйнар зевает, словно в ответ на мой вопрос, убирая руку с моего бедра, чтобы прикрыть рот.

— Я пыталась тебя дождаться… — говорю скорее дразня, чем упрекая, ещё теснее прижимаясь к нему и легонько прикусывая мочку его уха.

Он издаёт страдальческий стон. Его рука возвращается на моё бедро, на этот раз удерживая крепче, с намеренной неистовостью.

— Мне и без того было жаль, что я не мог быть здесь. Не нужно делать ещё хуже, — жалуется он хриплым голосом, и в глазах вспыхивает хищный блеск.

— Не хочешь наверстать упущенное, м-м? — приподнявшись на локте, я нежно кусаю его за шею сбоку.

— Если бы мог. К сожалению, мне совсем скоро снова придётся уйти, — закрывает он глаза с выражением лица, достойным мученика.

— О нет, почему?

— Меня вызвали в Бастию.

Теперь моя очередь стонать.