Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 84

— Куда ты хочешь отправиться? — собственный голос кажется мне далёким и чужим.

— В Исландию.

Ахнув, я поворачиваюсь к нему, и мой рот округляется в идеальную букву «О». Дорога всё больше загромождается брошенными и разбитыми машинами, поэтому он не может ответить на мой взгляд. Но, почувствовав моё изумление, слегка улыбается.

— Теперь, когда её там больше нет, я свободен вернуться из своего изгнания, — говорит он голосом, наполненным множеством противоречивых эмоций. — Мы могли бы жить на старой ферме моего отца. Она находится в красивом, тихом месте. Что скажешь?

— Хм-м-м-м… — протяжно мычу я, намеренно заставляя его томиться в ожидании. — А мы сможем завести одного-двух щенков?

— Да.

— И кошек?

— Сколько захочешь. И, чтобы избавить тебя от необходимости спрашивать, мы можем завести любых других животных в любом количестве. Кроме змей. Вот тут я провожу черту.

— Тогда и думать не о чем, — без колебаний отвечаю я. — Я поеду за тобой куда угодно, ты же знаешь.

Не отрывая взгляда от дороги, он нащупывает мою руку и подносит её к губам, а его глаза сияют непривычной для него сентиментальностью.

— Кто знает, может, у нас даже будет семья, — произносит он после недолгого молчания. — Уверен, найдутся сироты, которым нужен дом.

— Ты бы сделал это ради меня? — спрашиваю я тихим голосом.

— Я бы сделал это ради нас. Единственная семья, которую я когда-либо захочу, — та, которую мы можем создать вместе с тобой. И неважно, как будет выглядеть эта семья. Только мы вдвоём, мы с дюжиной животных или мы с ребёнком, нашим по любви, пусть и не по крови. Важно лишь то, что это будет наша семья. Твоя и моя.

Я прячу лицо в ладонях.

— Нет, Рен, пожалуйста, не плачь. В последнее время слёз и без того было достаточно.

Его рука обвивается вокруг моих плеч. Сделав несколько дрожащих вдохов, я пытаюсь взять себя в руки.

— А как же остальные? — спрашиваю, меняя тему. — Дэйв, Моника и все остальные? Может, тебе и плевать, но ты знаешь, что мне нет.

— Знаю, не волнуйся. Я позволю твоим и своим друзьям отправиться с нами, если они вообще захотят. Что касается остальных… ну, их благополучие больше не будет моей заботой, верно? Если говорить прямо, к тому времени они уже выполнят своё предназначение.

Нисколько не удивившись и не желая портить атмосферу, я предпочитаю промолчать.

— Разве ты не будешь скучать по всему этому? Мне всегда казалось, что ты буквально расцветаешь, обладая такой властью… Ты уверен, что хочешь от неё отказаться?

— Хех, — фыркает он, сверкнув белыми зубами в сардонической полуулыбке. — Забавная штука… Иногда, получив то, чего всегда хотел, обнаруживаешь, что больше этого не желаешь. Я всю жизнь ждал такой возможности, какую предоставила мне Вспышка, — он качает головой с презрением к самому себе, и лёгкие волны его волос колышутся от движения. — Но теперь я уже не тот, Рен. Ты изменила меня. Меня больше не волнует восхищение толпы. Только твоё. Единственной в этом мире, кого я считаю себе равной.

Одним ясным октябрьским утром, вскоре после этого, я вновь оказываюсь в самой северной части гор, на маршруте GR20. Мы с Эйнаром оставили позади долины, где растут лиственные деревья и кустарники, чья густая листва мягко сияет оранжевым в осеннем солнце. Теперь мы пробираемся по вершинам, соединённым голым скалистым хребтом, вдоль которого тянутся низкие кусты. Нас привела сюда лишь общая любовь к этим суровым, негостеприимным местам и связанным с ними совместным воспоминаниям.

— Можешь идти помедленнее? — судорожно перевожу дух, разреженный холодный горный воздух слегка обжигает горло. — Мы ведь никуда не торопимся?

Эйнар шагает по неровной каменистой тропе с ловкостью горного козла. Но мои ноги то и дело скользят по осыпи, и меня постоянно задерживает необходимость хвататься за выступы скал, чтобы удержать равновесие.

— Чем скорее доберёмся, тем лучше, — отвечает он несколько отрывисто, даже не оборачиваясь.

— Разве мы не в отпуске? — возмущаюсь я.

Сама мысль об «отпуске», о том, чтобы делать что-то исключительно ради удовольствия, до сих пор кажется странной. И всё же именно это Эйнар предложил мне несколько дней назад.

— Давай отдохнём от всего, — сказал он однажды утром совершенно неожиданно. — Вернёмся в Аску и оттуда пойдём по GR20 на север. Ты ведь так и не смогла толком всё посмотреть, не тревожась о лучниках, фуриях и поселениях. Позволь мне на этот раз отвести тебя туда просто ради красоты.

Хоть я и удивилась, возражать не стала, и вот меньше недели спустя печально известный своей сложностью маршрут GR20 захватывает у меня дух не только изнурительной нагрузкой, но и видами окутанных туманом скалистых пиков, взмывающих к небу, словно торчащие зубы доисторического исполина.

Предыдущий день был счастливым. Мы провели ночь в опустевшем Аску, играя в очень взрослую версию пряток, переросших в погоню. Несмотря на то что проснулись мы разбитыми и невыспавшимися, на следующий день шли бок о бок, болтая обо всём подряд, от моих любимых фэнтезийных книг, вдохновлённых Древним Римом, до детских воспоминаний Эйнара о лучшем друге его отца, их соседе Гуннаре. Эйнар помогал мне преодолевать самые сложные участки, его руки надёжно поддерживали меня, не давая упасть, и он замедлял шаг, подстраиваясь под мой темп. В отличие от сегодняшнего Эйнара, который всё время шагает впереди меня, напряжённо расправив плечи и всё больше мрачнея.

И как раз когда я решаю прямо спросить его об этой перемене настроения за одну ночь (его самой нелюбимой теме для разговора на свете), он останавливается в нескольких метрах впереди меня возле наклонной скалы с красно-белой отметкой маршрута GR20.

— О-о-о, я узнаю это место! — восклицаю я, наконец догнав его. — Здесь ведь то каменное сердце, правда?

Прищурившись, я оглядываюсь. И вот оно. Площадка идеальной формы, покрытая травой и кустарником, врезанная в скалы внизу слева от нас. Будто в бок вулканической горы вдавили печать в форме сердца, пока та была ещё тёплой и податливой, как воск.

Когда мы были здесь в прошлый раз, вместе с лучниками, я показала его Эйнару, и он сразу же остановил меня, пропустив нашу группу вперёд, чтобы мы могли побыть наедине.

— Если бы ты сегодня не был таким ворчуном, я бы предложила поцеловаться.

Смех Эйнара вырывается лишь коротким нервным фырканьем. Выгоревшие на солнце и ставшие светлее обычного волосы падают ему на глаза, пока он разглядывает свои ботинки.

— Что ж, может, сначала позволь мне объяснить, о каком личном деле я говорил с Сантини на днях.

На его щеках проступает нервный румянец.

— Видишь ли, пока мы сидели с этим ублюдком, мне пришло в голову, что с восстановлением государства — ну, какое уж есть — восстановят и институт брака…

— О? — хмурюсь я, не понимая его слов, пока мгновение спустя не повторяю уже совершенно другим тоном: — О-о-о!

— Ты должна понимать. Учитывая сомнительную легитимность Сантини и состояние мира, этот брак будет не совсем официальным. Вполне возможно, его никогда не признают в Исландии или любой другой стране. Но не думаю, что это так уж важно.

Глубоко вздохнув, Эйнар поднимает глаза, и его ясный голубой взгляд встречается с моим. Я остро ощущаю трепет собственного сердца, словно внутри меня заперта маленькая колибри, бьющаяся крыльями о рёбра.

— Для меня важно то, что наконец у меня появилась возможность вернуть тебе долг.

— Ты мне ничего не должен, Эйнар, — говорю я и несмело касаюсь его руки.

— Нет, должен, — возражает он, решительно сжимая челюсти, и по этому знакомому признаку я понимаю, что спорить бесполезно. — Я должен дать тебе возможность сказать мне «нет», без обязательств перед друзьями и без угроз с моей стороны.

Несмотря на то что мы высоко в горах, ветра почти нет, прохладный воздух безмятежен и неподвижен.