Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 63
Ноздри Эйнара раздуваются от невольного восхищения. Он хмурится ещё сильнее, брови образуют над глазами прямую линию.
Темнеет, пышные ветви над нашими головами заслоняют последние лучи солнца, отбрасывая длинные тени на землю. Рафаэль и Эйнар продолжают сверлить друг друга взглядами, ни один не отводит глаз.
Больше не в силах выносить напряжение, я спрашиваю Рафаэля:
— Кто-нибудь из ваших мог рассказать нашим о Бастьене?
Рафаэль поворачивается ко мне, наконец отрывая взгляд от Эйнара.
— Non, ma chérie25. В этом я уверен.
— Значит, никто не знает… и никому не обязательно знать.
Теперь моя очередь смотреть Эйнару в глаза с невысказанной мольбой, и я безжалостно удерживаю его взгляд, пока уголки его губ не подёргиваются от нахлынувшего чувства. Он тяжело выдыхает, бросает на меня сердитый взгляд и снова поворачивается к Рафаэлю. Я вздыхаю с облегчением. Он не убьёт Бастьена.
— Тогда никакого соглашения, — мрачно говорит Эйнар Рафаэлю. — Пока вы не образумитесь.
С печальным кивком Рафаэль провожает нас обратно вверх по склону к остальным.
30
СГУЩАЮЩИЕСЯ ТУЧИ
— Мне одному кажется, или мы ожидали, что будет гораздо сложнее? — недоверчиво спрашивает Дэйв, хмуря низкий загорелый лоб и щурясь от яркого солнца. Он смотрит на широкую центральную улицу перед нами, вдоль которой стоят дома из светлого гранита с красными черепичными крышами. Она усеяна трупами на разных стадиях разложения, но в остальном безлюдна.
Ни одного живого человека — ни заражённого, ни здорового.
— Точно не тебе одному, — отвечает Эйнар, и в его голосе звучат те же нотки тревожного недоверия. — Мне это совсем не нравится. Где они, чёрт возьми?
Мы прочёсываем весь город Соленцара (первый настоящий город после Корте) вплоть до пристани в форме сердца на побережье, по пути проверяя большинство домов. Стоит обжигающе жаркий июньский день, пот льётся по моей спине и между грудей. В каменных домах прохладнее, хотя и ненамного, а из тех, что стоят наверху склона, открывается великолепный вид на тёмно-синее Тирренское море. Романтическое очарование города разрушает вездесущая могильная вонь смерти и гнили — приторно-сладкий, резкий запах, проникающий в ноздри даже сквозь тряпку, туго повязанную поверх рта и носа. Я чувствую его, даже когда пытаюсь дышать только ртом, и ощущаю себя осквернённой, не в силах перестать представлять, как крошечные частицы мёртвых с каждым вдохом попадают в моё тело.
Наш отряд собирает в городе всё, что только возможно, прежде чем мы снова набиваемся в машины. Общий запах пота и разгорячённых тел почти мгновенно заполняет салон, и кондиционер не способен его развеять. Места для новых припасов уже нет, но мы всё равно едем на юг, в городки Кала-д’Ору, Каннелла и Фавоне, чтобы удовлетворить любопытство. Мы надеялись найти там живых людей, заражённых или здоровых, и убедиться, что Соленцара — лишь случайность. Но надежда не оправдывается. Эти городки столь же безлюдны. Всего за день нам попадаются восемь фурий, но все они либо искалечены, либо обессилены и находятся на грани смерти.
— Что, сука, происходит? — бормочет Эйнар, сжимая руль так крепко, что кончики пальцев белеют, пока мы едем дальше.
— Мне это совсем не нравится, — повторяет он. — Ничего хорошего это точно не сулит.
— Может, они уже все умерли, — с надеждой предполагает сидящая рядом со мной Анна.
— Вряд ли, — качает головой Эйнар. — Не все. В Соленцаре должно было жить не меньше полутора тысяч человек. Всего мы насчитали около восьмисот тел, плюс-минус. Живые или мёртвые — где остальные?
Солнце висит низко над горами на западе, снаружи стало прохладнее, но Эйнар решает проехать через Конку, прежде чем развернуть колонну и вернуться в Виццавону. Конка — городок среди деревьев на склоне у самого южного конца маршрута GR20. Мы едем по извилистой дороге вдоль очередных гранитных домов, время от времени вынужденно переезжая через трупы, которые неприятно хлюпают и хрустят под колёсами.
— Эйнар, дружище, мы добрались до грёбаного конца GR20! — кричит Расс с переднего сиденья. — Всего-то понадобилось сколько, год и два месяца?
— Не верится, что со Вспышки прошло больше года, — качаю я головой.
Мы добираемся до более ровной части городка, до дороги, вдоль которой тянутся рестораны и магазины, а остывающий асфальт усеян новыми трупами. Последние лучи солнца едва достигают нас из-за зубчатых горных вершин наверху. Наша колонна едет дальше, пока мы не оказываемся у тихого просторного кемпинга, окружённого высокими деревьями с широкими, покрытыми листвой ветвями, отбрасывающими тени на пышную траву. Мы останавливаемся, дальше дороги нет. Уже собираясь разворачиваться, я замечаю, как по другую сторону лужайки открывается дверь жилого прицепа.
— Подожди, стой, — почти кричу я от волнения.
Наружу выходят мужчина и женщина лет пятидесяти с небольшим. Он высокий и бледный, почти без волос, а она невысокая, полная, с густыми тёмными кудрями.
— Здравствуйте.
Эйнар выходит из машины, и остальные следуют его примеру. Вечерний воздух свеж и прохладен, пахнет влагой и зеленью. Ни следа прежней вони разлагающихся тел. Я глубоко вдыхаю, закрывая глаза и чувствуя, словно очищаюсь.
— Чего вы хотите? — осторожно подходит к нам мужчина, его голос полон тревоги.
Я не могу определить его акцент. Возможно, немецкий?
— Только сведений, — Эйнар поднимает обе руки в знак капитуляции, говорит мягко и намеренно медленно. — Мы весь день ездили по округе. Вдоль всего побережья. И видели только трупы да горстку бродяг при смерти. Не знаете, почему так? Где остальные? Мы ожидали, что здесь всё будет кишеть заражёнными…
— О, уж кишит так кишит, — саркастически фыркает мужчина, затем смотрит прямо на нас. — Вы все из Бастии, что ли?
— Нет… Что значит — из Бастия?
— Новая Корсика?
Видя наше непонимание, мужчина поясняет:
— Новое самопровозглашённое правительство, объявленное бывшими сепаратистами. Они несколько раз здесь проезжали. Видимо, пока затаились в Бастии и ждут, когда самое страшное минует. Некоторые из них — мерзкие типы. Хвастались, что повесили нескольких французских чиновников во время хаоса после Вспышки.
Я вижу, как Эйнар обменивается многозначительными взглядами с Рассом и Альбертом. Вопросительно приподнимаю брови, и он едва заметно качает головой.
Разберёмся с этим, когда придёт время, — словно говорит он.
— Мы не из Бастии, — заверяет он мужчину. — Скажите, что вы имели в виду, когда сказали, что здесь всё кишит заражёнными?
По лицу мужчины расползается неприятная ухмылка, обнажая зубы, поразительно белые для его возраста и странно мелкие, словно детские.
— Останьтесь на ночь, — приглашает он, разводя руками и указывая на пустующие палатки и жилые прицепы. — Места хватит на всех. Утром покажу, что я имел в виду.
Рассел, как рыжеволосый, от природы бледен, но при виде этого бледнеет ещё сильнее. Его одутловатое лицо, сейчас отливающее зеленоватым, резко контрастирует с ярко-рыжей жёсткой бородой. Зажатая между ним и Эйнаром, я чувствую их напряжение так же отчётливо, как своё. Наше дыхание словно одновременно становится чаще и поверхностнее, когда паника сжимает нас, превращая кровь в кислоту.
— Ёбаный пиздец…
— Да, примерно так, — киваю я с сардонической интонацией, ощущая неуместное легкомыслие, словно вот-вот расхохочусь. — Это очень, очень плохо…
Мы стоим на пологом, поросшем кустарником холме с видом на старый портовый город Порто-Веккьо. Лабиринт узких улочек гранитного старого города, обновлённая пристань и новая просторная часть кишат заражёнными. Переполнены ими. Из-за них город кажется тёмным, словно муравейник, а ветер доносит их слитные стоны до самого места, где мы застыли как вкопанные.