Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 56

Вопреки этим словам, его улыбка будет полна понимания.

— Ничто не заставит меня любить тебя сильнее, чем то, как ты отдаёшься в мою власть, — тихо поклянётся он.

Но всё это будет позже. Сейчас его руки крепко обхватывают мою талию и поднимают меня с земли. То, что я заставляю себя отвести взгляд от искушения в виде внушительного бугра его возбуждённого члена, лишь доказывает, насколько красивым я нахожу его лицо.

Я тут же замечаю трещины в строгой, властной маске, которую он надевает для нашей тёмной игры. Сквозь нежные складки вокруг глаз проступает виноватая тревога, а в морщинках на лбу скапливается страх.

— Ты в порядке, куколка?

Внутренняя борьба ясно написана у него на лице. Потребность в заверении, что всё хорошо, сражается со страхом разочаровать меня, выйдя из роли ради этого вопроса.

— Да, сэр, спасибо. Если не считать, конечно, того, что из-за вас моя пизда плачет крупными сочными слезами — так сильно мне нужен ваш хуй внутри.

Он крепко прикусывает губу, скорее всего, чтобы не расхохотаться. В глазах мерцает благодарная улыбка, хотя черты лица становятся жёстче и маска восстанавливается.

— Вот как?

Его руки напрягаются на моём теле. Затем одна обхватывает грудь, кожа ладони тёплая, но шершавая, а другая медленно проскальзывает между ног, чтобы удостовериться в моих словах. Я безутешно стону, когда его пальцы умело скользят по самой чувствительной части моего тела. Обнаружив, что я более чем готова к нему, он убирает руку и отзывается на блестящие следы своего исследования хищным горловым рокотом. Жадно слизывает с пальцев влагу моего возбуждения.

— Повернись и встань на четвереньки, куколка.

26

САМЫЕ ПРОДУМАННЫЕ ПЛАНЫ

— Чёрт, чёрт, чёрт!

Металлическая ручка кастрюли обжигает кожу даже через кухонную рукавицу. Что неудивительно, ведь та старая и потёртая, а набивка в нескольких местах истончилась почти до полного исчезновения.

— Кофе чудесно пахнет, девочка, — окликает меня Финли с дивана, где развалился рядом с Альбертом и Жан-Люком, пока Эйнар и Рассел сидят каждый в своём кресле.

Я же стою на коленях у камина, под грудью неприятно выступает пот и стекает по ложбинке между ними, а волосы неистово пушатся от сочетания жара и влаги.

Не то чтобы мне хотелось жаловаться. Благодаря большому камину в нашем маленьком коттедже никогда не бывает холодно, а переносная металлическая решётка позволяет готовить горячие напитки или простую еду, не отправляясь на общую кухню. Из-за этого удобства наша гостиная стала новым местом встреч Эйнара с советниками. А значит, теперь я могу на них присутствовать, не вызывая неодобрительных взглядов.

Всё ещё ругаясь себе под нос, я разливаю обжигающую тёмную жидкость по шести чашкам и отношу поднос на ореховый журнальный столик.

— Спасибо, дорогая, — говорит Эйнар. Заметив, что на диване не осталось места, он усаживает меня к себе на колени, обхватив одной рукой бедро.

За окнами уже темно, сильный ветер дребезжит хлипкими старыми окнами в деревянных рамах.

— На самом деле всё очень просто, — говорит Эйнар, загибая пальцы по мере перечисления фактов. — Нам нужны дополнительные припасы. Мы не можем добыть их, продолжая зачистку в горах, потому что все тропы завалены снегом. Следовательно, нужно зачищать местность ниже, там, где снега нет.

— Ну, нам бы не понадобились никакие дополнительные припасы, если бы…

— Альберт, блядь, дружище, да угомонись ты уже, — стонет Расс, закрывая лицо руками.

— Я просто говорю. Не стоило изображать мать Терезу, если из-за этого нам самим не хватит на зиму.

Перед самым первым снегопадом к нам явилась группа из двадцати человек из одного из наших союзных поселений дальше на севере.

— Пятеро мужчин на мотоциклах, — рассказала нам женщина по имени Хельга, и меня пробрал холодок жуткого дежавю. — У них были дробовики и револьверы. Они выстрелили в воздух, чтобы показать серьёзность намерений, а потом приказали отдать им всю нашу еду.

Мне всегда нравилась Хельга. Ей около пятидесяти, и угадать, откуда она родом, совершенно невозможно. Всю взрослую жизнь она провела в путешествиях, и её акцент и лексика, кажется, вобрали в себя понемногу отовсюду. У неё буйные каштановые волосы почти без седины и живые карие глаза с весёлыми искорками. Когда я впервые её увидела, то, стыдно признаться, усомнилась, что ей место на таком трудном маршруте, как GR20. Она не только носила одежду с оборками, ничуть не похожую на подходящую для походов, но и была примерно моего роста, а весила запросто вдвое больше. Однако, несмотря на невысокий рост и округлые формы, она взбиралась в гору быстрее большинства из нас, проворно карабкаясь по самым крутым склонам, словно её подталкивал невидимый реактивный двигатель за спиной.

— А потом сказали, что вернутся, — рассказывала она об ужасном происшествии, — забрать наших женщин. Сказали, им на зиму лишние рты не нужны, а вот весной захочется компании. И речь не только о молоденьких и хорошеньких. Представляете, один говорит мне, что не дождётся, когда зароется лицом в мои… — она неопределённо указала на пышную грудь. — Я ему говорю: осторожнее, так ведь и задохнуться можно, туда тебе и дорога.

Хотя воспоминание далеко не радостное, я улыбаюсь, вспоминая её лицо, раскрасневшееся от воинственного негодования. Но решительный голос Эйнара возвращает меня в настоящее. Я замечаю в нём стальные нотки, несомненно предназначенные Альберту в качестве предупреждения:

— Поверь, никто не изображал мать Терезу. Это союзное поселение. Их мужчины пополнили ряды наших лучников в обмен, помимо прочего, на нашу помощь в трудной ситуации. Если сейчас мы их прогоним, то потеряем доверие всех остальных союзных поселений. И всех их мужчин, — медленно произносит он, пользуясь своим талантом говорить тихо, но при этом поразительно отчётливо. — Как бы нам это ни мешало, помощь им не обсуждается.

Все молча пьют кофе. Финли размешивает в своём три ложки сахара, тёмные кудри падают на его поразительно зелёные глаза. Эйнар тяжело дышит через нос, ноздри раздуваются, на виске сердито пульсирует жилка. Набег байкеров привёл его в ярость, тем более что мы, похоже, совершенно ничего не могли сделать, чтобы подобное не повторилось в будущем.

— Простите, что перебиваю, но я тут подумала… — осторожно вмешиваюсь я.

Рука Эйнара слегка сжимает моё бедро, но он даёт мне говорить. Альберт стонет, однако больше никак не возражает против моего участия в разговоре.

— Нам нужны не только продукты, — продолжаю я, — но и лекарства. Например, для щитовидки, — я смотрю на Жан-Люка, чья жена, Мадлен, перенесла рак щитовидной железы. — К тому же Монике рожать в марте. Она боится родов, потому что женщинам в её семье делали кесарево. Мы должны быть готовы к тому, что оно понадобится и ей. Не говоря уже об одежде и принадлежностях для ребёнка.

— Вообще-то это дельное замечание, — признаёт Альберт примерно с таким удивлением в голосе, какого заслуживала бы собака, играющая на пианино.

Выродок.

— Согласен, — кивает Финли, мимоходом улыбнувшись мне. — Лора точно была бы рада обезболивающему от своего эндометриоза, бедняжка. Возражения есть, шеф?

— Никаких.

— Значит, нацелимся на больницу? — предлагает Расс. — Рядом с ними обычно самые большие аптеки.

— Они все в крупных городах. Ближайшая — Корте. Население больше шести тысяч, — Жан-Люк скептически качает головой. — Это самоубийство.

— Их могло остаться меньше шести тысяч, — замечаю я. — Мы видели, что большинство фурий умерли от собственных травм в первые недели после Вспышки.

— Но даже если их тысяча, — рассуждает Эйнар, его дыхание щекочет волосы над моим правым ухом. — Нам всё равно не зачистить столько. Разве что… извини, дорогая, — он приподнимает меня, встаёт и подходит к книжной полке у камина, вытаскивая старую карту Корсики, бумага которой такая ветхая, что чуть не рассыпается у него в руках.