Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 55

Позади раздаётся рокот просыпающегося льва.

Я переступаю через смятую ткань и поворачиваюсь обратно. Его зрачки уже достаточно расширились от неприкрытой похоти, словно на ледяные омуты радужек опустилась ночь.

Довольная, я очень медленно опускаюсь на колени, неотрывно глядя ему в глаза, пока мои голени не ложатся на землю, чью твёрдость одеяло смягчает лишь немного. Затем скромно потупляюсь, положив ладони на бёдра.

— Сэр, — обращаюсь я к нему, стараясь придать голосу покорную настойчивость, чего добиться совсем нелегко. — Накажите меня. Я этого хочу. Я заслужила.

Он издаёт звук, похожий на сдавленный кашель, прежде чем опуститься напротив меня, сев на пятки.

— Рен… за что? За вчерашнее?

Бросаю на него бунтарский, недовольный взгляд, твёрдо решив дать ему пощёчину, если он хоть как-то попытается со мной нянчиться. Но Эйнар не дурак и редко ошибается там, где дело касается моих желаний.

— Да, сэр. Пожалуйста. Накажите меня, — твёрдо повторяю я, и мой отказ встретиться с ним взглядом сам по себе становится бунтом.

Он тяжело дышит через нос с видом человека, который готовится взяться за работу. Я почти ожидаю, что он наотрез откажется, но вместо этого он спрашивает размеренным тоном:

— А если я это сделаю, ты пообещаешь больше себя не винить? Примешь, что при том, чем мы занимаемся, будут случаться ужасные вещи и что ты не можешь отвечать за каждого, кто рядом с тобой?

— Но я отвечала за него! Они мои лучники. Это моя вина! — вина и горе неудержимо разрастаются в груди, и мне приходится прикусить губу, чтобы не заплакать. — Я должна была лучше проверить здание изнутри.

— Нет, это они должны были лучше его проверить. Ты отвечаешь за их обучение и подготовку, чтобы дать им как можно больше шансов там, снаружи, — он говорит терпеливо, нежным прикосновением кончиков пальцев стирая одинокую слезу, скатившуюся по моей щеке. — Но, любимая моя, ты не отвечаешь за то, чтобы каждый из них остался жив. Это не твоя работа. Это не может быть ничьей работой. Ты можешь горевать о том, что случилось сегодня, но не можешь считать себя виноватой в этом. Айе?

— Вы не сделаете этого? — я упрямо не поднимаю глаз.

— Сделаю, — говорит он, и я глубоко выдыхаю с облегчением, потому что его голос наконец приобретает ту холодную, ровную интонацию, которой я ждала. — На двух условиях. Первое. Твои слёзы — моя непреложная граница. Ты скажешь мне остановиться, если я буду близок к тому, чтобы довести тебя до слёз.

— Не доведёте, — буднично заверяю я, поднимая на него глаза.

На его лице вызывающе мелькает что-то угрожающее, и я ни секунды не сомневаюсь — в этот миг ему хочется доказать, что я ошибаюсь. Но это быстро проходит.

— Второе условие. Ты перестанешь себя мучить. Теперь это моя работа, и мне решать, сколько боли ты сегодня испытаешь. Можешь мне это пообещать?

— Да, но только если вы будете со мной очень суровы. Сэр, — я немного задыхаюсь, голос дрожит, потому что по венам уже течёт страх, густой, словно расплавленный металл.

— О, буду, куколка, — без колебаний отвечает он с угрозой в голосе.

Я одновременно поражена и ничуть не удивлена тем, что он держит слово. Без дальнейших церемоний он за волосы рывком тянет меня на землю. Одной рукой перехватывает оба моих запястья и прижимает их к моей спине, удерживая меня на месте с пугающей лёгкостью. Даже сквозь одеяло земля кажется очень твёрдой, мелкие камни давят на грудь, чувствительную и от холода, и от безрассудного возбуждения.

Свободной рукой он комкает мою сброшенную одежду и заталкивает её мне под бёдра, приподнимая их. Я смотрю в другую сторону и слышу, как он той же рукой расстёгивает ремень. Дрожу от предвкушения, чувствуя, что пылаю, несмотря на ледяной ветер, терзающий обнажённую плоть.

Затем, почти без предупреждения, первый удар кожи раздаётся с резким, приятным хлопком. Я всхлипываю, но звук едва успевает сорваться с губ, как следует второй удар, столь же жестокий. Я чувствую, что Эйнар бьёт не в полную силу, но сдерживается меньше, чем можно было ожидать. Его темп ещё беспощаднее силы ударов. Он не даёт мне ни мгновения, чтобы оправиться между ними. На шестом я сбиваюсь со счёта. К тому времени я уже не могу не извиваться, словно истязаемый червь, прижатый к земле его рукой, костяшки которой крепко давят на кости поясницы. Мои судорожные вздохи превращаются в жалкие сдавленные вскрики.

— Как же прекрасна твоя задница с моими отметинами, — напевает Эйнар сдавленным голосом между ударами. — Словно я пишу шедевр.

С каждым обжигающим плоть ударом я уверена, что следующего уже не вынесу. И всё же меньше всего хочу, чтобы мучение прекратилось. Не только потому, что его острота блаженно освобождает меня от мыслей. Ещё сильнее меня до одури возбуждает то, что я полностью в его власти. Что могу довериться ему. Он причинит мне боль, но не навредит.

И всё же я солгала бы, сказав, что не рада, когда спустя какое-то время он останавливается и начинает растирать избитую кожу с поразительной нежностью.

— Ты хорошо держишься, — несмотря на похвалу, голос у него суровый и ледяной, сулящий опасность. — Так хорошо, что меня, пожалуй, можно уговорить приправить боль удовольствием, — его пальцы скользят по выпуклости бедра, затем медленно, но неуклонно пробираются глубже между моих ног. — Если попросишь как следует…

— Нет, — твёрдо говорю сквозь стиснутые зубы, и он резко выдыхает от удивления. — Бейте. Меня. Сильнее.

— Хм, — мычит Эйнар, издавая звук, который, как я знаю, обычно сопровождает пожимание его широких плеч.

Рука с ремнём отрывается от моей задницы, вновь подвергая её жестокому наказанию. Удары громкие и размеренные, словно сердцебиение. Я чувствую, как на груди появляются небольшие синяки от того, что меня вдавливает в землю. Жжение каждого удара распространяется всё дальше от места, куда он пришёлся, взрываясь по всему телу. И неся с собой безумную похоть, которая, словно лесной пожар, охватывает каждую частицу моего существа.

Но вскоре ощущения резко превращаются в мучение, и я внезапно перестаю их жаждать. Хотя физически это ощущается иначе, по своей сути этот миг очень похож на оргазм, на кульминацию. На освобождение, к которому я шла годами. У меня больше нет сил сдерживать крик, рвущийся наружу, и я выпускаю его на волю.

Эйнар тут же останавливается.

— Ну? — обращается он ко мне.

— Это была не моя вина, — просто говорю я, слишком измотанная, чтобы сомневаться или спорить.

Неожиданно тяжесть, давившая на меня весь день, исчезает. Я не рассчитывала сдержать обещание, данное Эйнару. Мне просто хотелось физической боли, чтобы спастись от куда более страшной душевной. И всё же я обнаруживаю, что освободилась от ужасного чувства вины и чувствую себя лёгкой как пёрышко. А ещё понимаю, что теперь жажду объятий Эйнара, хочу чувствовать себя в безопасности и любимой в тех самых руках, что ещё несколько мгновений назад заставляли меня страдать.

Позже он будет нести меня домой бо̀льшую часть пути, словно я и вправду лёгкая как пёрышко, вновь заставляя меня чувствовать, будто он точно знает, что происходит у меня в голове. Или, возможно, чтобы возместить свою прежнюю беспощадность, какой бы желанной она ни была.

— Я не слишком увлёкся? — спросит он тогда.

— Нет, — твёрдо заверю я его, и он облегчённо вздохнёт. — Ты зашёл ровно настолько далеко, насколько мне хотелось. Но, честно говоря, я не была уверена, что ты сможешь.

— Я тоже не был уверен, — признается он, недоверчиво покачав головой. — Ты не преувеличивала, когда сказала, что хочешь, чтобы я был суров. Для тебя дело не столько в подчинении, правда? Тебе нравится именно боль, — спросит он непринуждённо и без осуждения, и лишь непристойный блеск в глазах выдаст его собственное возбуждение.

— Да. Боже, да, — впервые в жизни признаю я вслух, не чувствуя ни капли стыда. — Думаешь, ты с этим справишься?

— Справлюсь ли я… — фыркнет он. — Почти оскорблён тем, что тебе приходится спрашивать.